отдаст тебе. Да только сначала к жрецам пойди, ибо если потом явишься — они завсегда откажут. Не любят оне убийц, брезгуют… — Фыркнули из сундука.

— Я, батюшка, с тебя начну, ежели княжич позволит.

А я слушал да думал, что изрядно слабее А-Ларри стали, двух наследников растеряв. Ибо ни в пожаре, ни в обнимку с голодным волком никуда ты силу не передашь.

Оно и ладно — зажился тот род больно на свете. И уроки, что из сундука звучат, применять давненько начал — ибо много кому хранители силу отдали. И много у кого отнять ее можно, ежели совести и чести нет. Особливо, ежели наследников полно, и собственной силы мало.

— Княжич, — легонько подергала за рубаху Лала. — А сегодня буквы учить будем?..

— Сегодня цифры будут. Одиннадцать знаешь, как пишется?

— Нет.

— Как две палки, рядом лежащие. Спать будем, завтра через границу идти. — Убрав руку со спины ее, под голову себе положил.

— Не нравятся мне цифры, княжич, — разочарованно вздохнула Лала. — И светляк пропал… И страшно мне, лес рядышком… А как вспомню, что сундук говорил — так совсем не усну… — Тихонько жаловалась она. — Нешто не найдется для меня другой цифры?..

— Ладно. Допустим, цифра «четыре».

— А это как? — Жарко задышала она в ухо.

— Как плясовая до того, но целовать меня дозволено.

И взвизгнула та радостно — никто в моем отрочестве так науке не радовался. Впрочем, и учили нас иначе — да и хорошо, что так…

А все одно — слабость я проявил. Ибо завтра ей будет тяжелый день — так уж задумано. Больнее оттого станет стократ…

Но иного способа с собой сохранить я не знал.

Глава 13

Сколько границ не пересечь — а все одно на следующей рука к стали честной тянется, да чувство, что грабить тебя будут, никак не избыть. Под личиной княжича разницы особой нет — разве что почтительно в кармане твоем шуруют, да и только.

Загнали караван во широкий двор — ворота на въезд сразу за нами затворив, а другие на выезд и так под засовом были. Стены вокруг невысокие, да все одно смотрят оттуда людишки в кожанках да с луками — не обернемся ли из честного каравана коварным разбойником, да не восхотим ли перерезать чиновников княжеских, али какое еще злое дело сотворить задумаем — на вроде неоплаченной пошлины за лишний тюк соломы какой.

Как встали в центре, так из хода третьего, что под башню у стены вел, вышло чернильное племя, числом в дюжину — одетое куце, на холоде страдающее, оттого злое как тот цепной пес. Затребовали они у купца Сава списки добра да потребовали у него товар показывать. Но с купеческими приказчиками дальше только трое пошли — из числа тех, кто был не столь худ, да и одет был приличнее, нежели серая стеганка поверх осенней кожаной куртки. Эти трое до шуб дослужились — не абы какой, всего-то беличьей, а все одно и поспешности в их движениях не было, и вышагивали как тот князь. Сам Сав с ними не пошел — руки в рукава шубы спрятал да терпения набрался. Не для того до первой гильдии поднимался, чтобы всякой челяди в глаза заглядывать. Ну и гнусавил из-за носа разбитого, оттого молчать полюбил.

Остальные мытари вдоль каравана разошлись да в сани жилые заглядывать принялись. Стало быть, досмотр этот уже не товара, купцу принадлежащего — а людишкам его. Да и вдруг среди скарба караванных работников ценное купец решит припрятать, что тоже бывает.

Нас досмотр тоже не избежал — но как узнали, что в санях княжич едет, подтолкнули в мою сторону самого тощего, молодого да голодного. Ибо с княжичами — оно по-всякому разговор сложиться может.

Иной раз — осерчает да пороть начнет. Ему, конечно, за это строгое слово скажут да виру постановят платить — но своя спина всяко дороже монетки, что мимо в казну княжескую уйдет. Вот и не торопятся старшие да опытные ко мне в гости.

А я и рад, наверное. Голодного — его и хлебом накормить можно. А вот сытого — и большим пиром удовольствовать не всякий раз выйдет.

— Цув меня звать, княжич. — Смотрел мытарь хмуро за спину мою — я-то рядом с возницей на облучке устроился. — Разреши сани твои осмотреть. То не моя прихоть, а княжье поручение исполняю.

— А и разрешу, чего нет. — Не так уж и ловко поднялся я, руку перевязанную показав, да внутрь шагнул. — Заходи, Цув. Вино пьешь?

— Благодарствую, да на службе не велено, княжич. — Подскочил тот ловко, головой заглянул, но телом на морозе остался.

Зато носом принялся как тот кот водить, что в подпол под амбаром заглянул. Да тут же на сундук уставился. И уже позже — на Лалу, в платье под нее шитое принарядившуюся да смирно сидевшую очи долу, где я обычно сплю.

Сундук его привлек больше.

— Дозволь спросить, что внутри, княжич?

— А папаша вот ееный, — жестом показал я на Лалу, да рукой махнул, чтобы заходил. — Сейчас, ключи где-то были.

— Как это можно, чтобы человека в сундуке… — Растерялся тот.

— По собственной воле, как иначе. — Достал я с пола связку, да замок отворил и, ключи в замке оставив, крышку приподнял.

Колдун был гол, зол весьма и глазами сверкал молча. А за каждое слово сказанное я ему еще утром обещал по крысе подсадить.

— Больше в сундуке ничего нет, — хлопнул я крышкой, да ключем провернул. — Еще что тебе интересно? — Полюбопытствовал я с налетом скуки.

— Княжич, так ведь непорядок это — человека в сундуке возить. — Возразил он.

— Так у него подорожная есть. Лала — подай отцовы бумаги!

Та передала свиток — изрядно почищенный да разглаженный.

— Вон, все, как и должно быть.

— Княжич, так тут и печатей не хватает. — Возмутился тот тихонечко. — С княжества А-Малла, а это границ немало.

— Ну так я его в сундук в том княжестве и поместил. Когда тот перечить мне стал, что дочку ни за что от себя не отпустит. А она по сердцу мне пришлась — и что, из-за дурака такого ее оставить? — Возмутился я. — Но и зарубить нельзя,