своей охраны. Он остался стоять на месте, словно вросший в седло каменное изваяние, пока адъютанты подхватывали раненого героя двенадцатого года. Эта выдержка подействовала на бунтовщиков сильнее картечи.

Новости от операторов летели сплошным потоком. Я спустился обратно в подвал. «Солдаты в каре растеряны! — диктовал мне Сидоренко, разбирая код дозоров. — Офицеры мечутся внутри строя, пытаются удержать дисциплину. Рядовые опускают ружья, смотрят на оцепление. Вранье про Константина раскрыто!»

Пора было заканчивать этот балаган, пока толпа не обезумела от страха. Николай прислал конного вестового с запиской. Я прыгнул к аппарату и отстучал приказ командиру артиллерийской батареи: «Подкатить конвертерные орудия. Зарядить усиленным пороховым зарядом. Холостыми. Угол возвышения — поверх голов. Дать синхронный залп».

Батарея из шести наших гладких, хищных стальных стволов выкатилась на передовую позицию. Артиллеристы сработали безупречно. Когда грянул залп, земля под зданием Зимнего дворца ощутимо содрогнулась. Стальные конвертерные пушки, свободные от снаряда, выплюнули сноп огня и грохот, вдвое превосходящий звук обычного бронзового орудия. Звуковая волна буквально снесла людей.

Психологический эффект оказался ошеломляющим. Солдаты в каре, уверенные, что сейчас их сметет настоящая картечь, рефлекторно попадали на обледенелый гранит, закрывая головы руками. Строй мгновенно развалился. Офицеры-заговорщики, осознав полное фиаско, начали бросать эфесы шпаг на снег. Менее чем через двадцать минут Сенатская площадь полностью опустела, если не считать брошенных мушкетов и треуголок.

Тридцать два офицера сдались оцеплению без единого выстрела по своим. Никаких гор трупов у памятника Петру. Никакой крови на снегу. Подъехал курьер с сообщением из госпиталя — Милорадович жив. Пуля сумасшедшего Каховского, выпущенная с приличной дистанции, прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Старый рубака отделался пробитой мышцей и изрядным испугом.

Вечером я сидел в кромешной тишине опустевшего подвала. Операторы ушли спать. Аппараты молчали. Я плеснул себе в граненый стакан неразбавленного коньяка, но не смог сделать глоток. Руки дрожали так мелко и часто, что жидкость расплескивалась на столешницу. В моей исторической памяти на этой брусчатке валялись оторванные конечности, а Нева окрашивалась малиновым. Сейчас там только растоптанный снег. Возможно, именно так и выглядит настоящий технологический прогресс.

Далеко за полночь скрипнула дверь. Николай спустился по ступеням без свиты, без мундира и эполет, укутанный в простой домашний сюртук. Князь выглядел так, словно сам сутки таскал мешки с углем. Он молча подошел к стене, не обращая внимания на пыль, и просто сполз на пол, вытянув длинные ноги.

Мы сидели в тишине минут десять. Князь повернул ко мне лицо, осунувшееся и заострившееся, но абсолютно спокойное.

— Спасибо, Макс, — произнес он, глядя на паутину проводов, уходящих в потолочный свод. — Если бы не твои треклятые катушки и скорость… я бы отдал приказ стрелять картечью. Я бы убил их. И жил бы с этим дерьмом до самого конца.

* * *

Казематы Петропавловской крепости пробирали ознобом до самых костей, вытягивая тепло из организма за считанные минуты. Я сидел за хлипким деревянным столом, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем, и тупо смотрел на раскиданные передо мной листы протоколов допросов. Сводчатый кирпичный потолок нависал прямо над макушкой, источая влагу и характерный кислый дух вековой плесени. Огонек сальной свечи нервно дергался на сквозняке.

Я отставил кружку и мои пальцы скользнули по шершавой бумаге, а в горле встал ком, который не получалось протолкнуть внутрь. Десятки исписанных страниц содержали показания людей, которых я в иной жизни, возможно, назвал бы своими единомышленниками. Они мечтали о вещах, казавшихся мне естественными и единственно правильными: конституции, гражданских правах, отмене унизительного рабства. Вчитываясь в их сбивчивые признания, записанные каллиграфическим писарским почерком, я испытывал почти физическую дурноту от парадоксальности ситуации. Я, человек из двадцать первого века, был на стороне победившего самодержавия, методично перемалывающего тех, кто пытался приблизить это самое будущее.

Скрипнула массивная железная дверь. В камеру стремительно вошел Николай. Его мундир сидел безукоризненно, но запавшие глаза и бледная кожа выдавали крайнюю степень измотанности. Он сбросил шинель на лавку, подошел к столу и вытащил из стопки очередной протокол. В отличие от следователей Тайной канцелярии, он не искал в показаниях признаков бесовского заговора или личной ненависти.

— Они сломали приводной ремень, Макс, — произнес Князь, вчитываясь в строки. — Пытались запустить машину, не понимая, куда крутятся шестерни.

Он бросил лист обратно и потер переносицу. Николай допрашивал главных заговорщиков лично. Я присутствовал на этих беседах в качестве невидимой серой тени, вжимаясь в кирпичную кладку угла сырой допросной. Великий Князь не источал садистского наслаждения от унижения поверженных врагов. Он вел себя как дотошный ревизор, спустившийся в аварийный цех после фатального взрыва котла. Он монотонно, час за часом, выспрашивал у арестованных подробности их планов, докапываясь до самой сути сломанной системы.

— Введите полковника Пестеля, — отдал он короткую команду стоящему снаружи караульному.

Лязгнул засов. В помещение втолкнули человека в измятом, лишенном эполет мундире. Пестель выглядел истощенным, на его запястьях тускло блестели кандалы, но взгляд оставался острым, колючим и полным яростного достоинства. Арестант лязгнул цепью, выпрямляя спину перед следователем-императором.

— Павел Иванович, — Николай указал на расшатанный табурет. — Садитесь. В ваших записях много рассуждений об отмене крепостного права. Опишите механику процесса. Кто компенсирует землевладельцам убытки? Откуда вы собирались брать финансы на формирование федеративных округов?

Пестель усмехнулся, продемонстрировав неровные зубы.

— Вы спрашиваете о бухгалтерии, когда речь идет о свободе народа? — хрипло отозвался он. — Россия задыхается в кандалах самодержавия. Высвобожденная энергия миллионов свободных людей сама сформирует нужный капитал.

— Энергия, не направленная в русло, просто разорвет цилиндр, — парировал Николай сухим тоном. — Вы хотели бросить страну в хаос гражданского управления, опираясь исключительно на философские иллюзии.

Они препирались еще около часа. Пестель горячился, излагая концепции «Русской Правды» с остервенением фанатика. Николай методично заносил тезисы в свой блокнот, не перебивая и не повышая голоса. Когда полковника увели обратно в одиночную камеру, Князь устало откинулся на спинку стула. Звенящая тишина каземата ударила по ушам.

— Половина его идей — это Сперанский два года назад, — император захлопнул блокнот с сухим стуком. — Та же федерализация, те же суды. Разница колоссальна в одном. Михаил Михайлович предлагал строить новое здание рядом со старым. Пестель жаждет заложить под фундамент порох и собирать свою республику из окровавленных кирпичей.

Я вышел из тени, опираясь руками о холодную поверхность стола. Внутри зрел радикальный план, способный взорвать консервативную половину двора.

— Вам предстоит вынести приговор, Николай Павлович, — сказал я, глядя