после прошедшего дождя, забор чуть поскрипывал от ветра. Я вжался в темноту и просто слушал. Если наружные полезут сейчас — течь пошла через Шкета. Если после обхода дежурной — через Очкарика. Ну а ближе к полуночи — через Клёпу.

Я сидел, чувствуя под ладонью сырую землю, и вслушивался в тишину, и от этой тишины внутри только сильнее натягивалось.

Ждать я не любил. Но иногда ждать — это тоже работа.

Я не шевелился. Только чуть сменил упор ладони в землю и снова замер. За забором было пусто. Ни шагов по той стороне, ни шебуршания, ни нервного кашля.

Потом в темноте появился сам Шкет.

Один.

Шёл как договаривались — без хвоста. Он двигался быстро и тихо. Я не вышел сразу. Ещё несколько секунд вёл его взглядом, внимательно, жёстко, до самой дыры. Ждал, качнётся ли за его спиной вторая тень.

Шкет подошёл к месту, где должен был быть, остановился, прислушался к пустоте, как и любой нормальный человек в такой тьме, потом ещё полшага сделал ближе. Нервничал он, конечно, но за спиной у него было пусто. Снаружи по-прежнему стояла тишина.

Окно прошло вхолостую, но я не торопился выходить. Тишина у дыры была ответом.

Шкет минут через пять напряжённого ожидания начал нервничать и поглядывать на сгоревшую постройку, ждал меня.

Только когда пацан уже собрался идти на склад, я вышел из темноты. Шкет дёрнулся резко, всем корпусом, как пружина. Рука у него поднялась, сжимаясь в кулак, но вместо удара он зло зашипел:

— Ты чего здесь вообще сидел?

Я подошёл ближе и улыбнулся уголками рта.

— Тебя проверял.

Он сначала даже не понял.

— Шмеля никуда не несём, — продолжил я. — Это была пустышка.

Шкет шагнул ко мне ближе, в глазах мелькнула обида, и он выплюнул:

— То есть ты меня за крысу держал?

Я не стал смягчать.

— После Фантика я теперь всех так держу.

— Нормально, — прошипел он. — Я, значит, у тебя первый кандидат на продажу?

Я не стал даже пытаться успокоить его сказкой, будто «да ты что, я ж не про тебя». Не то чтобы я его подозревал сильнее всех, но я не делал для него скидки.

Шкет стоял, сжав челюсть, и в темноте у забора даже лицо у него стало жёстче и старше.

— Круто, — сказал он. — Прям хорошо устроился, Валер. Один раз поручил — и сразу смотришь, потеку я или нет.

— Да, — сказал я. — Именно так.

— А если бы я тебя здесь увидел и просто послал?

— Значит, послал бы, — ответил я.

Шкет смотрел зло и молча.

— Хочешь — дальше психуй, — продолжил я. — Хочешь — пошли проверять следующего.

Вот это и сломало ему траекторию.

Вместо роли «обиженного малого, которого не оценили» я сразу поставил ему другую: идёшь дальше со мной или остаёшься здесь переваривать.

Шкет ещё секунду сверлил меня взглядом, потом зло выдохнул через нос.

— Кого теперь?

— Клёпу, — сказал я.

— Ну да, — Шкет хмыкнул. — Кто же ещё.

Обида у него никуда не делась, я это видел. Но поверх неё уже встал другой интерес — рабочий.

Теперь уже вдвоём со Шкетом мы начали ждать второе окно — время Клёпы. И настрой у меня здесь был совсем другой, чем в первой проверке. Если Шкет был первым фильтром, то Клёпа — тем, на ком схема, по уму, должна была сработать проще всего. Трусоватый, дёрганый, вечно озирающийся и не способный держать удар до конца. После Фантика именно на таком типе наружные и должны были заходить первым делом.

Я снова сел в темноту, Шкета оставил чуть в стороне, но так, чтобы он видел и меня, и пролом, и кусок двора за спиной. Ночь к этому времени уже стала глубже.

Я почти ставил на то, что по ту сторону что-то дрогнет: шёпот, осторожный шаг, движение у досок. Хоть что-то. Намёк, что схема работает и вся эта резка по времени была не пустой вознёй.

Но по ту сторону забора снова было пусто.

И это уже не облегчало, а бесило. Потому что если даже здесь никто не дёрнулся, значит, либо схема сработала не так, либо настоящая дыра сидит глубже и хитрее, чем я рассчитывал. А хитрая течь всегда хуже трусливой. Трусливую можно прижать. Хитрая сама прижмёт, когда ты ещё будешь думать, что ловишь её первым.

Шкет рядом тоже почувствовал это молчание. Ничего не сказал, но я слышал, как он один раз медленно выдохнул. Значит, и до него дошло: на Клёпе ночь почему-то тоже не шевелится.

Потом в темноте появился сам Клёпа.

Один.

Шёл нервно, то и дело оглядываясь и вздрагивая при каждом шорохе. У самого забора он сбавил шаг, прислушался к пустоте, потом ещё ближе подошёл к дыре и замер.

Я не вышел сразу. Смотрел, как Клёпа топчется у досок, косится в темноту. За спиной у него не было никого. Снаружи — тоже никого. Только Клёпа, ночь и его собственная нервная рожа, на которой уже было написано, что он сам не понимает, зачем его сюда поставили и чего он должен дождаться.

На этой теме Клёпа не потёк. Логика сейчас дала сбой.

Я почувствовал, как внутри поднялось злое, сухое раздражение. Не на Клёпу даже — на саму картину.

Клёпа всё ещё стоял у дыры, не зная, что на него уже несколько минут смотрят как под лупой.

Шкет рядом тихо шепнул:

— Ну?

Я не ответил. Потому что ответ уже был.

Клёпа наружу ничего не утащил. А значит, и его надо было вычёркивать из списка.

Я поднялся первым. Шкет сразу двинулся следом. Теперь оставалось одно — выйти к Клёпе и посмотреть, как он выдержит правду.

Клёпа увидел нас обоих сразу и вздрогнул. На лице у него сперва мелькнул обычный испуг, но потом он узнал меня, заметил рядом Шкета, и страх сразу отступил.

— Чего… — выдохнул он и осёкся. — А Шмель где?

Я не стал тянуть.

— Шмеля мы никуда не понесём, — сказал я. — Это была проверка.

Клёпа заморгал, потом до него дошло. Не рывком, как до Шкета, а медленно, и больнее. И именно это было хуже.

— То есть… — начал он и не договорил.

Шкет молчал и смотрел на Клёпу без жалости. Свою порцию он уже проглотил и теперь видел чужую.

Клёпа перевёл взгляд с меня на него и обратно. На его лице вспыхнула почти детская, больная обида.

— Конечно, — выдавил он. — Чуть что — сразу Клёпа.

— Я дыру искал, — прямо сказал я.

— Ага. И