Поступим так… Вы наденете его одежду и отправитесь к нему на службу. Выдадите себя за брата. Отпроситесь на неделю. Представитесь больным или ещё что. Придумайте. Нужно сделать так, чтоб его не искали.

– Вы убили его?

– Пока нет. Возможно его убьёт время.

– Что это значит?

Лейпунский бросил папиросу под ноги и злобно раздавил кончиком башмака.

– Мы оставили его там, связанным. Есть одно мнение, что через неделю он сам исчезнет. Двойник, лишённый человеческого внимания, долго не живёт. Арон сказал, что обычно их создавали на день-другой. Вы же своего «запустили». Поднабрался же он сил, однако!.. В общем, нужно, чтоб ни вы, ни кто другой там не появлялись. Повесьте объявление.

Я сделал всё как он сказал. И даже больше. Явившись в Дом быта, я от имени брата написал заявление на отпуск с последующим увольнением. Пояснил, что срочно уезжаю в Тельму – туда, где в детстве жил с бабкой. Для верности я даже взял его паспорт и купил билет на поезд, сел в вагон и тайком сошёл на следующей станции.

С ночи проведения ритуала прошла неделя. Я не отваживался зайти в подвал, выждал ещё пару дней. Меня страшило – вдруг я обнаружу труп человека. Если Роберт не был двойником, он скончался бы за это время, привязанный к столу, без еды и питья. Это стало бы самым жутким итогом.

Наконец, я спустился и отпер дверь. В мастерской было пусто – в том смысле, что не оказалось живых существ. Ни живых, ни мёртвых. На столе покоились верёвки, с краю стояла склянка с остатками смолы. В закутке, где я обычно переодевался, аккуратно висела одежда Роберта – всё, вплоть до трусов и носков. Я собрал улики, упаковал их в саквояж и вынес на помойку. Наверное, всё это следовало сжечь, но я не решился таким заниматься.

Дальнейшее не заслуживает подробного рассказа, дорогой внук. Роберта не искали. Спустя три месяца я сам обратился в милицию. Там скорее всего отправили очередной запрос в Сибирь и на этом дело встало. Тамара вновь забеременела и вскоре родила твою будущую мать. К моему великому горю, жена скончалась вскоре после родов, – ты об этом знаешь.

Есть ещё одно дополнение – очень важное. Ради него я, собственно, и пишу всё это именно тебе.

Однажды вечером у кинотеатра «Центральный» на Пушкинской я встретился с Лейпунским. Уже более двух лет прошло со дня моего звонка, когда я сообщил ему про исчезновение доппельгангера. В этот раз Лейпунский явно не желал разговаривать, но я настоял – мне необходимо было кое-что прояснить. Мы присели на скамейку у автобусной остановки. Лейпунский закурил – уже не папиросу, а какую-то импортную сигарету.

– Что вас интересует? – спросил он.

– Как вам тогда удалось заманить двойника в подвал?

– Уверены, что хотите знать?

– Часто об этом думаю. Просто из головы не выходит.

Он долго курил, глядя на проезжающие автомобили. Затем бросил окурок в урну – не попал.

– Вы знаете, что ваша соседка по коммуналке… Ирина, кажется, так её звали? Она часто сидела с вашей дочкой.

– Не так уж и часто.

– Чаще, чем вы полагаете. Это происходило всякий раз, когда вы были очень заняты, а ваша супруга уединялась с двойником. – Он скосился на меня с улыбочкой. – Вы очень недогадливый, как я погляжу!

– Моя жена скончалась.

– Что ж, сожалею… – он снова закурил. – Мы прознали, что у них роман. Они такое вытворяли! У вашего двойника оказалась бурная фантазия – должно быть воспользовался частью вашей. Кино бы французское снимать!

– Перестаньте… Как он оказался в подвале?

К остановке подкатил автобус, высадил двух пассажиров и, обдав нас выхлопом, уехал.

– Мы прижали вашу жену. Пригрозили рассказать всё вам – она и согласилась.

– Согласилась – что?

– Настрочила ему записку, что хочет… скажем так: изменить вам в мастерской. Это её якобы заводит… В записке она велела любовнику прийти на место, раздеться, выключить свет и ждать её. Нам даже стол на пришлось двигать – он сам всё приготовил! Представляете? – Усмехнувшись, Лейпунский добавил: – Впрочем, вам как раз лучше не представлять.

Я поднялся. Захотелось ударить Лейпунского, и во избежание этого, я прислонил трость к скамейке и сунул руки в карманы.

– Она родила мне дочь. Вы об этом знаете?

– После того, что они делали, трудно не родить.

– Прекратите ёрничать! Мне до смеха. Скажите… с этим могут быть проблемы? Что если у ребёнка… кровь доппельгангера?

Он тоже встал, пренебрежительно оглядел меня и выбросил окурок – снова мимо урны. Ещё чуть-чуть и мы бы подрались прямо на остановке. Тут подъехал очередной автобус, и Лейпунский, даже не посмотрев на номер, вскочил на ступеньки. Прежде, чем двери захлопнулись, он повернулся ко мне и ответил:

– Да откуда я знаю? Я всего лишь учёный – не более.

Змей

Анатолий Уманский

Полуденное солнце расплавилось высоко в небе, вытравив утреннюю голубизну до малярийно-желтого. Полковник обвел залитыми едким потом глазами притихшую толпу и вдруг понял, что все это было уже много-много раз.

Были эти жалкие хижины, которые ни один белый не назвал бы жильем и которые тем не менее им являлись; были пальмы, растопырившие листья в знойном мареве; были безымянные черные – женщины, дети и немощные старики, выстроившиеся беспорядочной шеренгой; и были белые – молодые мужчины, чьи имена он знал наперечет, стоявшие перед черными ровным строем с оружием в руках. Первые ждали своей участи, вторые – приказа, и он знал, что приказ отдаст. Первые были, конечно, уже мертвы, вторые – еще живы, более того: жизнь кипела, бурлила в них, порою переливаясь через край потоком обжигающей жестокости. Все повторялось раз за разом, и не было этому конца и края.

– Где они? – в который раз спросил он, все еще надеясь, что сейчас будет по-другому, что кто-то – хотя бы один! – возьмет и ответит, и тогда все начнется и закончится гораздо раньше. Но ответила лишь какая-то птица в лесу – заорала надсадным, раздирающим уши криком, и Полковник подумал, что скоро так же будут орать и молчаливые люди, стоявшие перед ним. Они все орали, когда ребята, стоявшие за ним, принимались за дело.

Почему они никогда даже не просят пощады?

Солнце сочилось с неба жидким свинцом, не спасал даже черный берет. Он единственный во взводе носил берет – ребята предпочитали кепки. В молодости Полковник считал, что берет – это элегантно; кроме того, берет ассоциировался у него отнюдь не с