— Тебе понравится, — у меня сипнет голос. — На этом всё.

Он кивает. И повисает неловкое молчание. Такое давящее и неуютное. Мы оба понимаем: это конец. Не как два года назад, а совсем. Нет больше связывающих ниточек, мы будто переболели, немного очухались от произошедшего.

Тимур делает шаг вперед и садится рядом со мной. Он широко расставляет ноги, упирается локтями в колени, складывает ладони домиком и прижимается к ним лбом. Вдыхает тяжело, словно ему трудно дышать из-за груза в груди.

— Я всё время думал, что слова ничего не решают, — начинает тихо. — Что правильные поступки важнее слов. Но потом понял: молчание — это тоже ложь, хоть и не озвученная. Я слишком много молчал там, где нужно было говорить, и слишком много говорил там, где следовало молчать.

Он убирает руки от лица и поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза. Не отвожу своего взгляда.

— Я был трусом, Алиса, — горько усмехается. — Не по жизни, а рядом с любимой женщиной. Оказался тряпкой и слабаком. В этом неприятно признаваться самому себе, но… Я прикрылся такими высокопарными словами, как долг, честь, а сам попросту за твоей спиной совершил огромную ошибку. В уголовном кодексе есть такое понятие, как халатность. Вот именно ее я и допустил. А потом просто побоялся тебе правду рассказать, ведь знал, что ты это не поймешь, да ни одна бы нормальная женщина не поняла и не приняла бы. Всего-то нужно было честно поговорить с тобой, посоветоваться. Но я этого не сделал. И подло засталять тебя тащить вместе со мной этот груз. Навязывать тебе такую семью, когда ты можешь обрести свою собственную. Я это всё прекрасно понимаю, но вот здесь, в груди всё протестует, не отпускает и тоскует без тебя. Просто хочу, чтобы ты это знала. Что чтобы не случилось, где бы ты не была, я всегда приду на помощь, я всегда буду рядом и это не из-за чувства вины или долга, как пред Настей, а это потому, что ты для меня всё.

— А я… — слова застревают в горле. Приходится проглотить воздух. — Я гордилась своей силой духа и делала вид, что мне не нужна твоя поддержка. Верила, что справлюсь с любыми трудностями сама. Но без тебя оказалось не так просто. Только теперь, без тебя, я осознала, как много ты для меня делал. Я никогда ни в чём не нуждалась, всё было только на тебе. Действительно была как за каменной стеной. И, конечно, без этой стены стало плохо.

Мы сидим близко, и напряжение между нами постепенно отступает. Даже дышать становится легче, когда говоришь, не таясь, правду. Не боишься ее.

— Я люблю тебя, Лисёнок, — произносит Тимур так искренне, так мягко, что в груди всё сжимается в комок от щемящего чувства. — По-прежнему. Нет, не как раньше, потому что раньше уже не существует. И не несмотря ни на что, а вместе со всем. С твоим правом ненавидеть меня. С твоим правом не прощать. Со всем, что ты обо мне думаешь — часто справедливо.

Я закрываю глаза на секунду, чтобы сдержать подступающие слезы.

— И я тебя люблю, — произношу еле слышно, горький ком мешает говорить, царапает горло, но эти слова идут из самой души. Я хочу, чтобы он это знал. — Но это любовь, как шрам. Она не напоминает о себе каждую секунду, но стоит задеть… Болит всё по новой. Я не знаю, как с этим жить, Тим. Я правда не знаю.

— И я… Больше всего, я хочу всё вернуть, — он слабо улыбается. — Хочу просыпаться рядом с тобой и, пока ты ещё дремлешь, готовить завтрак. Как прежде. Хочу, чтобы ты ругалась на меня вновь, что я оставляю кружки у ноутбука. Хочу смотреть, как ты рисуешь, и слушать, как ты ворчишь на плохие кисти. А еще увидеть, хотя бы раз, как ты забавно морщишь нос, когда наигранно злишься на меня. Я так много чего хочу из этого нашего прошлого, что не счесть. Но…

И это «но» повисает в воздухе, как меч, занесенный над головой.

— Но нельзя, — заканчиваю за него. — Потому что слишком много тупиков. Потому что есть Богдан, которого ты не оставишь. И это правильно. Потому что внутри меня целое кладбище несбывшихся надежд. И этого уже не исправить. Потому что наши раны настолько глубоки, что даже объятия теперь причиняют боль.

Тимур едва заметно и задумчиво кивает. Я же только сейчас замечаю, как на его шее бешено пульсирует жилка.

— Да. Но я готов ждать, — произносит он со вздохом. — Сколько угодно. Я смогу, Алиса, любить тебя издалека. Я уже это делаю не первый год. Но, и это важно, я тебя отпускаю. Не как раньше, не буду мелькать или на расстоянии вытянутой руки. А по-настоящему. Чтобы ты могла строить свою жизнь. Без оглядки на меня.

— Отпустить — не значит перестать любить. Я знаю.

— Я обещаю не вмешиваться, не подменять твои желания своими, — Тимур скользит своим теплым взглядом по моему лицу. — Если позовешь — приду. Если нет — не побеспокою, как бы ни хотелось.

Мы молчим. Сидим в тишине, каждый погружен в свои мысли. Это не напрягает, наоборот, хочется, чтобы так продолжалось вечно. Кажется, что время летит незаметно.

— Прости меня за дом, — говорит вдруг Тимур, словно вспоминает важную деталь. — Я построил его по твоим мечтам, потому что по-другому не мог справиться с нашим расстованием. Это был единственный способ, чтобы ты осталась со мной — хотя бы в виде стен. Но даже это было неправильно. Словно я украл у тебя твою мечту. Прости меня.

— Он получился красивый, — говорю искренне, но голос предательски срывается. — И пустой внутри, какой-то одинокий. Прямо, как мы с тобой… Оставь его себе. Пусть будет у тебя памятью. А у меня будет море. О нем мы тоже мечтали. Вот так, разделим при разводе не только имущество и друзей, но и мечты…

На губах его мелькает лёгкая, едва заметная улыбка.

— Тимур, — произношу решительно, потому что дальше вести этот диалог опасно. Одно неосторожное слово и мы рискуем сорваться в бездну ностальгии, где минутная слабость оборачивается неизбежными, горькими сожалениями и самообвинениями. — Нам надо попрощаться. Не трагически, но окончательно