и (говорить), за эти годы ты перенесла так много, как только может выпасть на долю человека. Но я знаю, что ты перенесла все мужественно и что наша дружба и наша любовь не погасли. Это наполняет меня гордостью и дает мне много сил и бодрости. Ведь только из-за этого, только из-за тебя и нашей будущей встречи стоило для меня жить.

Как часто вспоминал я и вспоминаю наши редкие хорошие вечера, проведенные вместе, встречи, немногие путешествия, отдельные эпизоды и случаи. Вспоминаю до мелочей Наташку, ее появление на свет, первые шаги и успехи в жизни — и все мрачное, тяжелое, гнетущее отлетает от меня и рассеивается, как тягостный бред и сон.

Конечно, я уже не тот, что был раньше. Я сильно, очень сильно устал от жизни. Я не вижу в ней для себя почти ничего из того, что влекло меня раньше. Я все чаще и чаще задумываюсь над тем, стоит ли вообще дальше жить, и только одно во мне неизменно живет как светлая сила, как сама жизнь — это ты и только ты, моя милая любимая девочка.

Тебя, быть может, огорчит столь резкое падение моего интереса к жизни вообще, но должен тебе сказать, что это вполне обоснованное положение. Во-первых, я не вижу конца своему ужасному положению. Будет ли ему конец скоро, в этом году? Никто не знает, и, быть может, еще год, два и более суждено мне томиться здесь. Во всяком случае, скорее, рассчитывать почти, наверное, нечего. Затем, вообще на что можно рассчитывать дальше мне, ибо я всегда и снова вероятный кандидат. Да кроме того, это значит всегда отягощать твою и Наташкину судьбу. Я даже не знаю, в самом лучшем случае, сможем ли мы снова жить все вместе, — вернее, могу ли я и должен ли я жить вместе. Я боюсь об этом говорить и думать, т. к. ты и Наташка для меня вся жизнь — ничего другого у меня нет и не может быть, но ужасная логика окружающих вещей и событий заставляет меня так думать.

Пока что я живу и живу только одним — грядущей нашей встречей и той светлой радостной силой, которую дает мне эта мысль, память о тебе, любовь к тебе. Крепко обнимаю тебя, мой милый, любимый, светлый друг. Крепко целую тебя и Наташку, черноглазую нашу дочку. Всегда твой Сергей».

Пришла пора, и Э. М. Рачевская стала готовиться к возвращению из Омска в Москву. Узнав об этом, отец пригласил ее в свой кабинет и вручил сверток со словами: «Это вам на память от меня сувениры, сделанные собственноручно». В свертке находились пластмассовая расческа, на ручке которой были наклеены художественно исполненные буквы «Э. Р.» — инициалы Э. Рачевской, и небольшая пластмассовая коробочка с крышкой. На следующий день Эсфирь Михайловна передала отцу ответный подарок — черный вышитый кисет, наполненный махоркой. Курево в то время было дефицитом, отец много курил, ловко закручивая махорку в газетную бумагу, так что подарок оказался кстати. Годы спустя отец привез этот кисет домой, и он находится теперь в его домашнем музее.

А тогда Э. М. Рачевская посетовала, что у нее нет чемодана и некуда сложить вещи. Отец пообещал подобрать на заводской свалке подходящий ящик, сказав, что завтра на ходу сбросит его с телеги, на которой поедет в город на совещание. «На ходу», так как остановить даже на минуту старую заводскую лошадь по кличке Маргарита не представлялось возможным — ее потом нельзя было сдвинуть с места. Так и сделали. Отец восседал на козлах и руководил своенравной Маргаритой, охранник ехал сзади. В условленном месте отец сбросил ящик, который и послужил Э. М. Рачевской чемоданом.

Шел трудный 1942 год. После возвращения в Москву мама работала вначале хирургом, потом заведующей отделением и считалась одним из ведущих хирургов-травматологов Боткинской больницы. Как правило, она оперировала самых тяжелых раненых. Приходилось проводить операции и в прифронтовой полосе — помню ее рассказ о трудной поездке в медсанбат под Волоколамском. Боткинская больница тоже имела статус прифронтового госпиталя, и поток раненых не прерывался ни на один день. Иногда хирургам, а ими были в основном женщины, приходилось по двое суток стоять в операционной, переходя от одного стола к другому. Силы поддерживали американским шоколадом «Коло». Сознание того, что ты оказываешь реальную помощь раненым, приносило удовлетворение, но работа изматывала физически и угнетала морально — ведь зачастую приходилось ампутировать руки или ноги совсем молодым ребятам. Потом их отправляли в тыловые госпитали, и прощание с несчастными мальчиками всегда бывало очень грустным. Они плакали и не хотели уезжать: ведь здесь их нередко буквально возвращали к жизни — без антибиотиков и каких-либо специальных приспособлений для восстановления функций конечностей. Многие потом писали маме и другим врачам письма, полные благодарности и любви, с некоторыми из них у нее установились дружеские отношения на долгие годы, например с Зиновием Гердтом, будущим народным артистом СССР, который благодаря ей избежал ампутации ноги.

Отец продолжал работать в Омске. Ко дню моего рождения мама как бы от него прислала мне в Йошкар-Олу книгу С. Могилевской «Марка страны Гонделупы» с надписью печатными буквами: «Наташеньке-шалунишке от папы. 19/IV-42 г.». Зимой 1942 г. отцу поручили руководить практикой выпускника авиационного техникума В. М. Румянцева, тема дипломной работы которого была связана с конструкцией крыла самолета. Практика продолжалась около месяца. Зима была суровой, а цеха не отапливались. Обогрев небольшой части производственных помещений осуществлялся от двух паровозных котлов, которые еле-еле поддерживали тепло там, где это было абсолютно необходимо. Тем не менее В. М. Румянцев старался не пропускать консультаций, так как каждый раз узнавал от своего руководителя много нового. Удивляло студента только постоянное присутствие молчаливого человека, который как тень ходил за ними повсюду.

Титульный лист книги С. Могилевской с надписью К. М. Винцентини дочери от имени ее отца. Йошкар-Ола, 10 апреля 1942 г.

Вся жизнь отца проходила в работе, но случались дни, вызывавшие воспоминания о событиях прошлого, казавшегося теперь невообразимо далеким. В такие минуты особенно хотелось оказаться в кругу семьи рядом с родными, близкими людьми, и как никогда угнетала постоянная слежка и безысходность ситуации. В августе памятными днями были 6 и 29 — годовщина свадьбы моих родителей и день рождения мамы. Свои чувства отец выразил 6 августа 1942 г. в письме к маме.

«6/VIII. Наверное, сегодня, мой милый друг, и ты не раз вспомнила меня, а я как-то весь под впечатлением нашей очередной и, увы, такой опять невеселой годовщины. Всегда август месяц приносил нам с тобою памятные счастливые дни — 6 и 29. Когда же, наконец, мы действительно проведем их спокойно, счастливо и вместе?