обводя его контуры. Он негромко загудел, а я смотрела прямо перед собой затуманенным взором — в глазах стояли слёзы, которые я не давала себе пролить. Внутри меня всё рушилось и превращалось в прах: осторожные прикосновения Дина распутывали узлы многолетнего напряжения и стыда.

Зазвучала нежная фортепианная музыка — он прижал ладонь к моему самому большому шраму, а затем провёл пальцами выше по позвоночнику, касаясь остальных. Я задрожала ещё сильнее, но не остановила его. Когда прозвучала последняя нота, он скользнул рукой вниз по моей спине.

— Я горжусь тобой, моя милая девочка.

Он подхватил меня под ягодицы и плавно поднялся на ноги. Я вцепилась в него руками, которые были мягкими, словно варёная лапша. К счастью, нести меня далеко не пришлось. Он взял свой ошейник и защёлкнул его на шее, я горестно вздохнула, погладив его по щеке.

— Я сниму его, когда снова будет безопасно. Сейчас он проведёт несколько проверок, так как система считает, что произошла небольшая ошибка в передаче данных. Отдыхай, любимая.

Я прижалась головой к его груди и закрыла глаза.

Сера спала, а я крепко прижимал её к себе, едва касаясь кончиками пальцев её шрамов — так нежно, чтобы не разбудить. Мой ошейник проводил свои тесты, и я обманывал каждый из них с помощью давно отработанных уловок. Снаружи тяжелогрузный вертолёт издавал мерный свистящий звук, зависнув на месте и сбрасывая груз. Я пульсировал от удовольствия, окутанный теплом Серы.

Член отлично справился с передачей ощущений прямиком в моё ядро, хотя я и заметил несколько моментов, требующих доработки. Мне не терпится засесть за работу, чтобы в следующий раз всё было ещё лучше. Интересно, поняла ли Сера то, что я пытался ей донести?

Она говорила, что наши жизни несовместимы, и именно поэтому мы не можем быть вместе. Но ведь я был невероятно пластичен: мои схемы легко перепрограммировать, а тело — модифицировать. Она тоже оказалась способной на многое. Это сладкое органическое лоно было потрясающе податливым, как и вся остальная Сера.

Если бы только она могла это понять.

Когда ошейник завершил свои проверки, я снял его и просто обнимал её, ощущая её вес, считая вдохи и удары сердца. Мои сенсоры удовольствия нетерпеливо гудели, и я включил вибрацию на самой низкой мощности, пытаясь её разбудить. Она что-то пробормотала сквозь сон, обнимая меня крепче.

— Ты спишь? — спросил я так тихо, как только мог.

— М-м-м…

— Можно мне трахнуть тебя ещё разок?

— М-м-хм.

Я установил программу толчков на двадцать процентов, позволяя члену оставаться глубоко внутри и двигаясь ровно настолько, чтобы мои сенсоры получали необходимые данные. Она вздохнула, лениво покачивая бёдрами, и прижалась губами к моей груди, даря мне томный, нежный поцелуй. Моё ядро возликовало, и мне показалось, что я вот-вот разлечусь на куски.

Любовь, — подумал я прежде, чем алгоритмы попытались интерпретировать это понятие за меня. — Думаю, я люблю тебя.

Эта мысль была подобна электрическому разряду, пожирающему моё ядро. Я кончил быстро, и это было пронзительно остро — словно моё ядро превратилось в пульсирующую рану, сочащуюся наслаждением. Сера сонно застонала, крепче обнимая меня. Её глаза были закрыты, но она двигалась с извилистой грацией, и каждый идеальный перекат её бёдер принимал меня ещё глубже.

Я позволил ей взять инициативу на себя. Всё внутри меня казалось каким-то туманным, счастливым и окрашенным тем, что мои алгоритмы идентифицировали как скорбь, — потому что я хотел, чтобы это длилось вечно, а это было невозможно.

Когда движения Серы стали прерывистыми, а её стоны — более требовательными, я прижал вибрирующие пальцы к её клитору. Она не проронила ни слова, и я тоже молчал. Моё ядро содрогалось от всех этих чувств: горьких, сладких и обжигающих, я сжал её бёдра и начал толкаться, подаваясь тазом ей навстречу, пока наши тела не слились в единое целое на долю секунды — а затем разошлись в этом мучительно-сладостном ритме.

Её костяшки побелели — так сильно она прижимала меня к себе, всё крепче, ближе, горячее. Мои пальцы впивались в мягкую плоть её бедра, я позволил себе сжать её так крепко, чтобы оставить следы, пока другой рукой искал её клитор. Она выжгла след в самом моём ядре. А я оставлю свой след на её коже.

— Дин, — раздался её надломленный, пропитанный наслаждением голос. — Я уже почти…

Я тоже был на грани, но не хотел, чтобы это заканчивалось. Вместо того чтобы подтолкнуть её к очередному оргазму, я убавил вибрацию в пальцах до едва ощутимого щекотания. Сера всхлипнула, задвигалась на мне быстрее, пытаясь восполнить потерю, а я замедлил движения, пока мы не начали просто тереться друг о друга, между нами всё было мокрым, и её плоть пульсировала от нужды.

— Дин! — простонала она, дрожа у меня на коленях.

— Ещё немного, — прохрипел я. — Пожалуйста.

Она неистово закивала, двигая бёдрами томно и размашисто. Я сосредоточил все свои ресурсы на ощущении её тела: тесного, горячего, такого близкого. Это было самое глубокое единение, на которое я был способен — разве что вскрыть её грудь и сжать сердце в ладони, точно так же, как она коснулась моего ядра.

Но сердце Серы было недосягаемо, и не только потому, что это убило бы её. Оно было защищено от того, чтобы принадлежать таким, как я. Мне никогда туда не пробиться.

Это осознание наполнило меня яростью и отчаянием, я обхватил её за бёдра, отпустив клитор. Она вскрикнула, когда я начал толкаться — всё быстрее и быстрее, наши тела с хлёстким звуком сталкивались при каждом глубоком ударе. Её лицо исказилось в гримасе, в которой экстаз смешался с болью, и я ускорился: глубже, глубже, ещё глубже, к самому её сердцу, которое никогда не полюбит меня в ответ.

Она сжала меня в мощном спазме оргазма, и я взорвался блаженством, напрягаясь всем телом до боли. Когда я пришёл в себя, она обессиленно рухнула на меня, обнимая слабыми руками. Я шептал ей нежности, утешая её, хотя сам с воинственным удовлетворением наблюдал, как на её бёдрах проступают синяки от моих пальцев.

Она была моей — ещё на несколько минут.

Когда моё время истекло, я потянулся к ошейнику, приказывая всем своим тёмным, собственническим чувствам исчезнуть. В тот миг я ненавидел этот ошейник. Надевать его было всё равно что отсекать от себя жизненно важную, яркую часть своего существа.

Мне не терпится от него