на своём пути — страх, неуверенность, боль. Во рту появился металлический привкус — она прикусила щёку изнутри, пытаясь сдержаться, но это оказалось бесполезно.

— Ещё чего, — выплюнула она, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — Ты меняешь мужиков как перчатки, а я должна перед каждым твоим зайчиком-пупсиком реверансы делать? С какой стати?

Отлично, пусть поймёт, что её идеальная дочь, её «маленькая принцесса» не так уж идеальна. Что за фарфоровой маской, которую она годами старательно полировала и демонстрировала всему миру, прячется нечто тёмное, уродливое, искажённое болью и голодом.

— Да ты… неблагодарная идиотка! — мать потеряла дар речи на секунду, лицо пошло красными пятнами, а рука поднялась для удара.

Полина дёрнулась, но не отступила.

«Да, ударь меня. Ударь ещё раз, как тогда, в седьмом классе, когда я первый раз отказалась есть. Это ведь так просто — бить тех, кто слабее, тех, кто зависит от тебя. Особенно если тебе хочется чувствовать контроль хоть над чем-то в своей жалкой жизни».

В последний момент Дмитрий перехватил мамину руку, мягко, но решительно удерживая запястье. Полина мысленно поаплодировала — вот оно, благородное вмешательство рыцаря в сияющих доспехах. Сейчас он скажет что-нибудь покровительственное и снисходительное, пытаясь унять ситуацию своими большими сильными мужскими навыками.

— Тише, Лена, — произнёс Дмитрий тем особым тоном, которым взрослые разговаривают с капризными детьми. — Не стоит. Она просто расстроена.

Как предсказуемо. К горлу вновь подкатила тошнота — не от голода на этот раз, а от омерзения. Она прекрасно помнила этот взгляд, которым Дмитрий скользил по её телу, когда они случайно сталкивались в коридоре, или когда она выходила из ванной, завёрнутая в полотенце. Эти «случайные» касания, будто бы невинные, оставляли на коже отвратительно липкое ощущение.

— Не притворяйся хорошим, — процедила она, не сводя глаз с его руки, всё ещё удерживающей мамино запястье. — Я видела, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что мама не видит. Как будто я кусок мяса на прилавке. Ты такой же, как все они. Всем вам нужно только одно.

Она выплюнула последнее предложение с искренним презрением, наблюдая, как лицо Дмитрия меняется. Напускное спокойствие сменилось удивлением, затем — тревогой, и, наконец, каким-то странным, искажённым выражением, в котором смешались вина и злоба.

«О да, я тебя раскусила. Я вижу тебя насквозь, Димочка».

— Что за чушь ты несёшь?! — взорвалась мать, вырывая руку из хватки Дмитрия и делая шаг вперёд. Полина инстинктивно отступила, натыкаясь спиной на полки. — Ты совсем с ума сошла? Бредишь? Дима — самый порядочный мужчина из всех, кого я знаю!

Мама наклонилась так близко, что Полина ощутила запах вина в её дыхании, смешанный с ароматом дорогих духов.

— Конечно. Кто бы сомневался, что он «самый порядочный»… С-а-амый порядочный, точно. Особенно когда вы орёте друг на друга по утрам.

Полина театрально захлопала в ладоши, чувствуя, как лицо искажается от ярости, как слёзы стоят комом в горле, но не могут пролиться. Перед глазами заплясали тёмные пятна, но Полина упрямо смотрела прямо в мамины глаза — такие же карие, как у неё самой. Когда-то они смотрели на неё с любовью.

— Ты… — мать задохнулась от гнева, лицо побелело, а затем снова пошло красными пятнами. — Ты неблагодарная дрянь! Я всю жизнь для тебя…

Эта фраза, стандартная фраза из арсенала «самых заботливых матерей», стала последней каплей. Что-то сломалось внутри Полины, будто плотина не выдержала напора воды, и все тёмные, ядовитые мысли, которые она годами держала в себе, вырвались наружу.

— Для меня?! — её голос сорвался на крик, высокий, почти истерический. — Да ты, чёрт возьми, никогда обо мне не думала! Только о себе! Всегда! С тех самых пор, как отец ушёл, ты занята только своими мужиками, своей маленькой игрой в «я ещё молода и привлекательна»! А я… я просто помеха, обуза! Лишний рот!

— Не смей говорить об отце! — мать побелела от ярости, глаза сузились, ноздри раздувались от каждого тяжёлого вдоха. — Он бросил нас! Ушёл к другой женщине!

Полина не сдержала резкий, лающий смех.

— Потому что ты запретила ему видеться со мной! — жгучие, горячие слёзы всё-таки навернулись на глаза. — Ты настроила меня против него! «Папа нас бросил», «папа нас предал», «папа нас не любит»…

Полина задыхалась от собственных слов, от рыданий, рвущихся из груди, от нехватки кислорода в лёгких.

Воцарилась тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Полины. Мать смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, в которых смешались гнев, страх и что-то ещё — то, что Полина не сразу распознала как вину.

«Неужели? Неужели она всё-таки чувствует вину за всё это?»

Дмитрий переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Лена, — он наконец нарушил тишину, осторожно, будто проверяя, не взорвётся ли бомба от звука его голоса, — может, вам стоит поговорить наедине? Я могу пойти… не знаю, за продуктами сходить или ещё что-то.

«Ещё что-то» прозвучало так неуклюже, что в другой ситуации Полина могла бы рассмеяться. Но сейчас ей было не до смеха.

— Нет, — мать выпрямилась, поправила волосы, протёрла глаза, смахивая непролитые слёзы. Полина видела, как она берёт себя в руки, как натягивает на лицо маску уверенности и контроля — ту же самую, которую сама Полина носила в школе каждый день. — Не о чем говорить. Полина просто устроила истерику, как обычно. Завтра остынет.

И что-то в этой фразе, в этом тоне, в этом «как обычно» окончательно сломало что-то внутри Полины. Туманная мысль, которая бродила на задворках сознания весь день — маленькая, тёмная, неоформленная мысль онити— вдруг обрела кристальную ясность.

— Никакого завтра не будет, — тихо сказала она, и внезапное спокойствие в её голосе, контрастирующее с предыдущей истерикой, заставило мать насторожиться. — Для меня — не будет.

Полина не планировала говорить это. Слова сами вырвались из глубины, как будто их произнёс кто-то другой — кто-то, кто жил внутри неё и наконец получил право голоса.

— Что ты несёшь? — устало спросила мать, но в её глазах на секунду промелькнула настоящая тревога.

Полина почувствовала странное удовлетворение от этого мимолётного беспокойства.

«Значит, мама всё-таки способна волноваться за меня. Хоть немного».

— Сегодня последний день, когда вы меня видите, — Полина сама не понимала, почему говорит это, почему раскрывает свои планы. Слова вырывались сами собой, будто разговаривала не она, а кто-то другой, используя её голос, её язык, её губы. — Последний день, когда я существую. В этом мире. В этом теле.

Она провела руками по своему халату, чувствуя, как ткань трётся о выпирающие рёбра, о тазовые кости,