очереди). На основном фонде — рост. На залежах — рост. Рост — везде. Четвёртый год подряд.

План — выполнен на сто восемнадцать процентов.

Сто восемнадцать. Лучший результат в области — третий год подряд.

Мельниченко позвонил утром — как всегда, в восемь.

— Дорохов. Тридцать пять?

Новости летели быстрее любого транспорта. Крюков — посчитал вчера вечером. Я узнал — в десять тридцать. Мельниченко — в восемь утра следующего дня. Десять часов — и область знает. Кто передал? Сухоруков? Птицын? Деревенский телеграф, районный телеграф, областной телеграф — разница только в расстоянии, скорость — одинаковая.

— Тридцать пять и две десятых, — подтвердил я. — По полю четырнадцать. В среднем по бригаде Кузьмичёва — тридцать три. По хозяйству — двадцать восемь и шесть.

— Тридцать пять — на одном поле, — повторил Мельниченко. — Рекорд области. Не «один из лучших» — рекорд. Курская область — четыреста хозяйств. Ни одно — никогда — не давало тридцать пять. Ваш Кузьмичёв — первый.

Кузьмичёв — первый. Иван Михайлович Кузьмичёв, пятьдесят четыре года, бригадир колхоза «Рассвет», дед давал десять, отец — пятнадцать, он — тридцать пять. Первый в области. Первый — за всю историю Курского чернозёма, если считать с послевоенных лет (до войны — другие методы, другие цифры, другой мир).

— Дорохов, — продолжил Мельниченко, — две новости. Первая: «Рассвет» — лучший в области, четвёртый год подряд. Переходящее Красное Знамя — четвёртое.

— Спасибо.

— Вторая. — Пауза. Мельниченковская пауза — значит, важное. — Вас представляют к ордену.

Орден.

— Какому? — спросил я.

— Трудового Красного Знамени. Представление — через обком, визирую я. Указ — к концу года, может — к началу следующего.

Орден Трудового Красного Знамени. Государственная награда. Не Знамя на стену — орден на грудь. Один из старейших орденов СССР, учреждённый ещё в двадцать восьмом году. Для председателя колхоза — вершина. Для человека из двадцать первого века — кусок металла с эмалью. Для системы — знак: «Этот — свой. Этого — не трогать.»

Для Кузьмича — если узнает… нет, когда узнает — ещё одна причина сказать: «Земля — ответила.»

— Спасибо, Василий Григорьевич, — сказал я.

— Не за что. Заслужили. — Пауза. — И, Дорохов — Корытин в курсе. Он — поддержал представление. Из Москвы.

Корытин. Инвестор. Поддержал — потому что орден для «его» хозяйства — это орден для его портфолио. Всё — логично. Всё — работает.

— Принял, — сказал я.

— Дорохов, — голос Мельниченко стал тише, — вы понимаете, что четвёртое Знамя плюс орден — это… много. Для одного хозяйства. Для одного человека. Зависть — штука сильная.

— Понимаю.

— Документы?

— В порядке.

— Хорошо.

Повесил трубку. Я сидел за столом и думал: орден. Государственная награда. Признание. Символ. Защита.

И — через два месяца — Брежнев умрёт. И всё — пересмотрят. Или — не пересмотрят. Зависит — от документов, от связей, от того, насколько «Рассвет» — нужен новой власти.

Орден — красиво. Орден — правильно. Орден — заслуженно (четыре года работы, тридцать пять центнеров, газификация, переработка, сеть).

Но — через два месяца — Брежнев.

И всё — может измениться.

Или — не измениться.

Зависит — от нас.

Вечером — на крыльце правления.

Сентябрь. Закат — длинный, оранжевый, осенний. Поля — убраны: стерня, солома, чёрные полосы пахоты (Крюков уже начал зяблевую — готовил землю к следующему году, как готовился всегда: на год вперёд, на два, на три).

Четыре года.

Четыре уборки. Четыре посевных. Четыре — всего: зим, вёсен, лет, осеней. Четыре года в теле, которое стало моим. В деревне, которая стала моей. Среди людей, которые стали — моими.

С пятнадцати центнеров — до тридцати пяти. С развалившегося хозяйства — до лучшего в области. С «кто такой Дорохов?» — до ордена Трудового Красного Знамени. С нуля — до системы, которая работает.

Кузьмич — тридцать пять. Степаныч — двадцать восемь. Митрич — двадцать пять. Крюков — статья в «Земледелии» (вышла в августе — три страницы, с графиками, с данными; Крюков носил оттиск в нагрудном кармане, как носят фотографию ребёнка). Антонина — пять наименований на прилавке. Андрей — работает, улыбается, живёт. Мишка — готовится к поступлению. Катя — пишет стихи о Серёже Попове. Тополев — двадцать два. Медведев — начал. Газ — горит. Масло — продаётся. Деревня — живая.

Пик — достигнут? Может быть. Может — нет. Может — пик ещё впереди: Продовольственная программа, Андропов, новые правила, новые возможности. Или — пик позади, и дальше — вниз: проверки, ревизии, «а кто разрешил?», «а почему так много?».

Не знаю.

Знаю одно: что бы ни случилось — фундамент крепкий. Люди — на местах. Документы — безупречны. Земля — не обманула.

Земля — никогда не обманывает. Что посеял — то и вырастет. Кузьмич так говорит. И — за четыре года — ни разу не ошибся.

Тридцать пять.

Три поколения.

Земля — ответила.

Глава 18

Повестка пришла в понедельник.

Белый конверт, казённый, с обратным адресом «Сухоруковский объединённый военный комиссариат». Почтальонша Зина Ивановна — та самая, через которую год назад хрящёвская жалоба в ЦК стала достоянием района, — принесла и отдала. Не Кольке — матери. Зоя Маркова стояла у калитки, взяла конверт, прочитала адрес. И — всё поняла.

Колька Марков. Восемнадцать лет. Осенний призыв.

Я узнал — через час. Не от Зины Ивановны (на этот раз она молчала — повестки в армию почтальоны доставляли тихо, без комментариев, потому что повестка — не жалоба, повестка — государственное дело). Узнал — от Зои. Которая пришла в правление, села на стул у Люсиного стола, и — заплакала.

Люся принесла чай. С тремя ложками сахара — Люсина доза, антистрессовая, проверенная на себе и на всех посетителях правления, которые приходили в слезах. Зоя чай не пила. Плакала — тихо, мелко, как плачут женщины, которые давно боялись и наконец — дождались.

— Палваслич, — сказала она, когда я вышел из кабинета, — Колька. Повестка. Армия.

— Знаю, Зоя, — сказал я. — Зайди.

Зоя Маркова — сорок три года, вдова (муж погиб на стройке в семьдесят четвёртом — упал с лесов, нелепая, бессмысленная смерть). Одна — с Колькой и младшей, Светкой, которой четырнадцать. Работает на ферме — доярка, в смене Антонины. Тихая, незаметная, из тех женщин, про которых говорят «тянет» — тянет семью, тянет хозяйство, тянет жизнь, которая не собиралась быть лёгкой и не стала.

Колька — единственный сын. Восемнадцать. Высокий, крепкий, в мать — упрямый, в отца — рукастый. Работал в бригаде Степаныча — второй