моровку оказалось заморочить очень даже нетрудно. Может, она и в самом деле была маленькой и глупенькой? Крада даже одёрнула себя: ну вот сейчас прямо совсем не время нелюдь жалеть.

— Не пускают, — наконец доверительно кивнула недевочка. — К нему не пускают, сами со мной не играют, заняты всё время. А мне ску-у-учно…

— А если… — Крада понизила голос до доверительного шёпота. — Если я могу сделать так, что «дитё» успокоится? Перестанет злиться и скучать, сестёр твоих с тобой поиграть отпустит.

— Как? — искреннее любопытство зажглось в глазах нелюди.

— Для этого мне нужна вещь, которая с ним связана.

Взгляд Крады упёрся в шарфик, болтающийся на шее у моровки. Дева тут же дотронулась до него пальцами — не хвастливо, а почти нежно.

— Эта? Ты опять про шарф Зоры? Он же мой теперь, я тебе говорила. Кто нашёл, тот и владеет.

— Знаю, и не прошу подарить. Одолжи на одну ночь. Для обряда на успокоение.

— Нет! — моровка сделала шаг назад, сжимая ткань в кулаке. — Это самое красивое, что у меня есть.

— А если я дам тебе кое-что взамен?

— И что? — глаза моровки вспыхнули жадным огнём.

Крада медленно, будто нехотя, сняла с мизинца левой руки маленькое, сверкающее на косом зимнем солнце, колечко. Медное, дешёвое, с потёртым узором в виде волны — батюшка когда-то давным-давно выменял на ярмарке у странного старика. «На счастье», — сказал тогда. Счастья не принесло, но как память Крада его носила.

Она подняла кольцо так, чтобы тусклый солнечный луч упал на него, и металл вспыхнул коротким, обманчиво горячим бликом.

— Смотри! Оно блестит куда сильнее. Ты же блестящее любишь больше, чем просто красивое?

Моровка застыла. Глаза её стали как две лужицы, в которых отражалось медное колечко. Она потянулась к нему, но Крада сжала кулак.

— Сначала шарф. Ты мне его даешь на одну ночь, я утром верну, а кольцо навсегда твоё. Будешь самой блестящей среди своих сестёр.

Моровка, уже пойманная на крючок, всё же с подозрением косилась на шарф, будто впервые прикидывая его истинную ценность.

— Ладно! — выкрикнула она вдруг, решительно, и резко сдёрнула шарф с шеи. Но не протянула, а швырнула его в снег перед Крадой, будто боялась, что передумает в последний миг. — Но только на одну ночь! До первых петухов! А если завтра не вернёшь… я… я тебе такое… такое! Во сне заморочу! Так, что не проснёшься никогда, и будешь сама нянчить ледяных червей!

— Договорились, — спокойно подняла Крада шарф. Ткань была холодной, но не смертельно выстуженной, и сквозь запах мороза и чего-то неопределённо сырого, всё ещё витал слабый, едва уловимый шлейф дыма и горькой полыни, наверное, тот самый призрачный запах Зоры.

Она протянула кольцо. Моровка схватила его с хищной быстротой, прижала к груди, а потом поднесла к самым глазам, вращая и любуясь игрой тусклого зимнего солнца на меди.

— Моё… — прошептала она с благоговением. Потом вдруг встрепенулась, сунула кольцо за щёку, как белка орех, и метнулась к амбару. — Не забудь! К утру! А то хуже будет!

Она скользнула за угол и исчезла, будто её и не было. Только следы маленьких босых ног вели в никуда.

Что ж, часть дела сделана. Это оказалось проще, чем Крада опасалась.

Мороз, который раньше лишь щипал кожу, теперь впивался в лицо стальными зубьями. Воздух стал густым, тяжёлым, его было трудно вдыхать. «Морок крепчает», — подумала она с тоской. Самая долгая ночь набирала силу, и всё живое инстинктивно жалось к теплу очагов. Крада, вздохнув, смяла в руке шарфик. Осталось отдать его межмеженке, а затем вернуть моровке. Осталось? Ну да, «только и всего»…

* * *

В избе было не просто тепло, а блаженно, утробно жарко. Запах свежей сдобы, масляной пшённой каши, жареного с луком сала въелся в самые брёвна стен, в потолочные матицы, и казалось, даже только этим запахом, густым и питательным, можно насытиться. Тишину нарушало лишь равномерное посапывание Людвы, задремавшей на лавке с веретеном в руках, да поскрипывание драгоценной бляхи, которую Варька начищал до слепящего блеска в надежде выменять чего подороже да побольше.

Крада с огромной неохотой, будто разрывая невидимые путы, открыла глаза. Она даже не помнила, как прилегла, просто прислонилась к тёплой печной заслонке на минуту, чтобы согреть окоченевшие руки. Хотелось залезть на полати, упасть в мягкую перину, завернуться в пуховое одеяло и провалиться в сон.

Вот же… Волег в клетке у ловцов, Велимира над шарфом колдует, Лесь в себя не пришёл, а она тут разлеглась…

Девушка вскочила, в окне стояло сизое, непрозрачное марево — непонятно, то ли сумерки сгущаются окончательно, то ли это предрассветный пепельный свет. Время Морока текло странно, сжималось и растягивалось.

— Шиш поганый, — прошипела Крада и, споткнувшись о край половика, не устояла на ногах. — Утро уже?

— Утро, — подтвердил Варька.

Крада упёрлась ладонями в пол, переждала, пока мир перестанет качаться. Под сердцем ныло — не от голода даже, а от той тянущей, подлой усталости, что приходит перед бедой.

— Проспала, — прошептала она. — Или… меня проспали?

Варька, прижав к груди свою бляху, неловко сползал с табурета.

— Ты кричала, — сказал он виновато. — Во сне. Я думал, Морок пришёл.

— Не пришёл ещё, — Крада выдохнула и натянуто улыбнулась. — Рано ему, к вечеру разгуляется.

Она поднялась, одёрнула рубаху. В груди вдруг кольнуло.

— Велимира приходила, — Варька поёжился. — Принесла тебе. Сказала, сегодня непременно отдать нужно. А что там?

Он указал глазами на узелок, одиноко притулившийся на лавке.

Крада подошла, развязала тряпицу. Внутри лежал шарф — аккуратно сложенный, будто его не для колдовства готовили, а в дорогу.

Ткань изменилась. Потяжелела, словно напиталась чем-то ощутимым. Когда Крада коснулась его пальцами, в груди отозвалось тупой болью, как если долго в сердце держать чужую тайну.

— А что это? — Варька пролез под локоть. — Это же… То, о чем шептались? Около проклятой полыньи нашли? Зоры, да?

Как он догадался?

— Было, — кивнула Крада. — Мы его кое-кому решили подарить. В честь самой длинной ночи.

— Кому?

Она улыбнулась и слегка щёлкнула мальчишку по носу:

— Узнаешь… Только не сейчас.

— Опять у тебя какие-то морочки…

— Не мои, — вздохнула Крада. — Сиди дома, носа не высовывай.