— сказал Верди. Не поздоровался. Не спросил разрешения. Вошёл и заговорил — так заходит хозяин в конюшню, проверить лошадей.

— Квестор. — Рудольф откинулся на стуле, скрестив руки.

— Мы разыскиваем одного некроманта и его спутницу. Вы знаете, modus operandi некроманта?

— Некромант поднимает мертвецов, — сказал Густав, преувеличенно внимательно разглядывая лезвие своего топора.

— Поднимает мертвецов, — повторил Верди терпеливо, как учитель, который объясняет очевидное тупому ученику. — Каждый убитый солдат — это не потеря. Это пополнение его армии. Вы убиваете десять его людей — у вас минус десять. У него — плюс десять. Вы убиваете двадцать — у него двадцать мертвецов, которые не чувствуют боли, не устают и не боятся. Чем больше вы убиваете — тем сильнее он становится. Понимаете арифметику?

Рудольф промолчал.

— Мертвец сильнее живого, — продолжал Верди. — Не быстрее, нет. Но мертвец не остановится, когда ему отрубят руку. Не упадёт, когда проткнут живот. Не побежит. Единственный способ остановить поднятого — разрушить тело полностью. Сжечь. Расчленить. Размозжить голову. Это требует времени.

Он взял один пузырёк из ящика, поднял, покрутил между пальцев. Стекло блеснуло в свете лучины.

— «Вечное Упокоение». Алхимический состав. Виала надевается на шею, носится под кирасой, у сердца. Когда сердце останавливается — состав активируется. Белое пламя. Три удара сердца — и от тела остаётся пепел. Нечего поднимать.

Тишина. Густав перестал точить топор, поднял голову. Ференц, задержавшийся у двери, стоял не двигаясь.

— Вы хотите, чтобы мои люди это надели, — сказал Рудольф. Голос ровный, без выражения.

— Я выражаю такое желание, верно. У меня есть полномочия, дарованные Святым Престолом в Альберрио…

— Мы наёмники, Квестор. Не ваши послушники. Это им вы можете приказывать что надевать, а что снимать и как к вам жопой повернуться и наклониться. — прищуривается Рудольф: — а мои парни сами разберутся какое исподнее вдеть, спасибо. Можете забирать ваше… — он кивает на ящик.

Инквизитор вздохнул. Стиснул зубы. Было видно, что он сдерживается, человек привыкший приказывать, привыкший что его приказы исполняются мгновенно и без препирательств.

— Если вы этого не сделаете, то вас убьют. А потом ваши тела поднимут чтобы убить ваших же товарищей. — медленно произнес он: — мы охотимся за очень опасным человеком, герр лейтенант. За тем, кто в одиночку убил более двухсот человек в Стеклянных Пустошах, кто одолел демонов. Поверьте мне, он безжалостен и жесток. Вы беспомощны перед ним со всеми вашими… — он бросил взгляд на Густава с его топором: — со всеми вашими игрушками. Раздайте и прикажите надеть. Это ненадолго. — он развернулся и ушел. Вслед за ним к выходу потянулся послушник, оставив ящик. Ференц закрыл за ними дверь и повернулся к сидящим в комнате.

— Мы это наденем? — спросил он. Но Рудольф не обратил на него внимания, он повернулся к Густаву.

— Он ведь про него? — спросил лейтенант: — как давно ты знаешь?

— …

— Я же вижу что ты знаешь, старая ты перечница!

— С Вардосы… — неохотно признает Густав: —после «Поцелуя Мораны» когда на стенах только я и магистр Элеонора остались…

— … пресвятая Триада…

Глава 17

Глава 17

Он увидел ее издали. Не мог не увидеть. Он думал, что придется искать ее палатку по косвенным признакам содержания заключенного — стражники снаружи, клетка на телеге, запах… особый запах человеческого тела, который всегда сопровождает тех, кто в неволе…тело преет под оковами, да и помыться не так уж часто дают…

Но нет, вот она — прямо на верхушке холма поставлен стол, обычный походный стол, на нем накрыт скромный ужин, жареная курица, свежий хлеб, кувшин с вином, круг сыра. За столом сидит она, магистр Элеонора Шварц, лицо осунулось, она похудела, заметно подурнела той вынужденной дурнотой, что появляется после пережитых страданий, она была одета в какую-то хламиду, явно ей большую, грязно-белого цвета, но это была она!

А еще было совершенно понятно, что это была ловушка. Стол на вершине холма, свечи на столе, магический купол против мелких насекомых, что слетались на огонь и человеческое тепло, второй стул напротив нее — пуст. Это — приглашение.

Если бы это произошло с ним раньше, до того, как Беатриче закопала его в землю — он бы никогда не пошел в расставленную ловушку. Он бы проверил холм, попробовал бы найти нити заклинания, прячущего солдат Инквизиции от взглядов, вычислил бы кукловода, того, кто расставил ловушку и вложил внутрь приманку, он бы расположился неподалеку, но так, чтобы его не нашли — и стал бы выжидать. Ночь, день, сутки, может дольше. Никто не станет держать ловушку так долго… кукловод устал бы. Разобрал ловушку, взял приманку и собрался бы уезжать… вот тут-то он бы и нанес удар. Как раз тогда, когда разочарованный кукловод решил бы что он не придет. Так его обучал Лоренцо и Беатриче, настоящая Беатриче… а не та что сейчас прячется где-то в тени за его спиной. Ударить тогда, когда не ждут. Может даже не в тот момент, когда инквизиторы двинутся с места, а потом. Через недельку, на марше. Когда всем окончательно станет ясно что никто не придет за магистром Шварц. Когда караульные расслабятся, а в походе, на марше — трудно соблюдать все меры безопасности, магистра все равно нужно не только кормить, но и мыть. Они остановятся либо в банном домике, либо у реки и тогда ее будут охранять несколько Сестер Дознания, а не вся сотня тяжелой пехоты в доспехах… и не потому, что инквизиторы уважают женскую стыдливость, но потому что иначе это бы разлагало дисциплину, а это святоши, они себе такого позволить не могут. Тут бы он и нанес удар, появившись из ниоткуда, так как его и учили. Не совершая ошибок, действуя наверняка.

Но после того, как на доски над его головой посыпались комья земли и наступила совершенная тишина и темнота, после того как он умирал, похороненный заживо — все это почему-то казалось таким далеким и неважным. Он не мог больше ждать и хитрить, ему нужно было поговорить с Элеонорой прямо сейчас.

Он совершенно точно знал, что это дурная идея, что это неправильно. Ведь если ловушка расставлена, то в ней есть не только приманка, но и стальные челюсти капкана. И этот капкан расставлен именно на него, в расчете на то, что он сейчас