Он хочет заниматься именно с вами, да он грезит этой игрой… Вы работаете здесь, и вы обязаны…

От злости у нее забавно раздувались ноздри, и я поджал губы, чтобы не рассмеяться. Попытавшись взрастить в себе уважение к ней за несколько минут нашего разговора, я с треском провалился. Мне стало жаль Лешу.

– Я обязан вести групповые занятия, – пожал я плечами. – И я не отказываюсь с ним заниматься – пожалуйста, пусть ходит на групповые. Но с индивидуальными помочь вам точно не смогу. Извините.

– Тогда вы больше здесь работать не будете.

Она вроде слова цедила, а по ощущениям – змеиный яд, и капал он прямо на пол, к моим ботинкам. Воображение разыгралось, и, поморщившись, я махнул на нее рукой.

– До свидания, – усмехнулся я, возвращаясь в класс. Все равно меня ждали турниры, а работа в шахматном доме стала промежуточным, незначительным этапом, отделявшим меня от глобальной цели. Но я сомневался, что мама Леши сможет сделать хоть что-то: из желающих учить балбесов играть в шахматы очередей не выстраивалось.

Когда я вернулся в класс, ни один из детей не сидел за шахматными досками. Они столпились в конце класса, окружив Рэя, и каждый норовил его погладить то по животу, то по холке, то между ушами, а пес и рад был. Развалился, раскинув лапы, и довольно урчал.

– Я раньше думал, они страшные!

– Рудольф Всеволодич, ничего, что мы его гладим?

– Ему нравится.

– Посмотрите, он слюни пускает…

Детские голоса слышались наперебой, и я просто подошел поближе. Рэй выглядел безобидным и довольным, явно не стремясь никому навредить. Тогда я выдохнул, потрепал по волосам стоящего ко мне ближе всех ребенка и отошел к преподавательскому столу.

– Связку выучите дома, – негромко сказал я, будучи неуверенным в том, что меня вообще услышали.

Было непривычно, что телефон молчал. Ульяна обычно писала мне беспрерывно, а сегодня от нее не пришло ни одного сообщения, кроме утреннего, отправленного еще до разрыва, которое я так и не прочитал. Сначала я закинул ее в черный список. Потом разблокировал, но диалог поместил в архив, так и не решившись прочитать письмо. Мне не хотелось смотреть даже на миниатюру ее фотографии.

Дети, наигравшись с довольным Рэем, уходили из класса и прощались со мной, на что я неопределенно кивал, пытаясь выкинуть Ульяну из головы. И только когда подошел Рэй, плюхнув свою тяжелую голову мне на колено, я очнулся и поглядел вниз. Он смотрел на меня преданными, доверчивыми глазами, и это в очередной раз заставляло убедиться: Рэй понимал все.

– Без дома мы с тобой остались, – вздохнул я, склонившись ближе, и пес лизнул меня влажным языком прямо в нос. – Ничего, разберемся. Придется тебе немножко с Колей пожить, но он хороший и будет о тебе заботиться, не сомневайся.

* * *

Доехать до Крестовского острова по пробкам в час пик – занятие проблематичное и немного удручающее. Когда мы с Рэем наконец вышли из машины, в которой, как назло, почти закончился бензин, на нас опустилась долгожданная вечерняя прохлада. Весь день после занятий мы гуляли по берегу Финского залива, перекусили хот-догами в какой-то забегаловке и отдохнули на лавочке в парке. Рэй откровенно устал, вывалив язык на плечо, да и у меня ноги отяжелели так, что с каждым шагом идти становилось все ленивее. Коля работал до шести, и добрались до него мы как раз к половине седьмого.

– Как-то маловато у тебя вещей. – Коля окинул мимолетным взглядом спортивную сумку у меня на плече.

– Из дома я ничего не забрал, а те несколько месяцев, пока жил у Ульянки, покупал только самое необходимое.

Коля пропустил нас в квартиру, но опасливо посматривал на Рэя, который и сам спрятался за меня, недоверчиво разглядывая своего нового соседа.

– Он точно не кусается?

– Конечно, кусается! Полноги тебе ночью оттяпает!

Лицо Коли так изменилось, что я рассмеялся.

– Да нет, успокойся, Рэй дружелюбный и послушный. С ним даже Ульяна справлялась.

Мы прошли в квартиру, и Коля с ходу щедро плеснул красного вина в красивые, необычной формы бокалы, переливающиеся на свету перламутром. Я осушил свой почти до половины двумя жадными глотками. Вино оказалось вкусным: оно не вязало язык, и кислинка отдавала нотками то ли смородины, то ли вишни, я никак не мог разобрать.

– Интересный сорт.

– Привез из Италии, – улыбнулся Коля и кинул мне под ноги тапочки.

Мои ступни тут же утонули в мягкости теплой овечьей шерсти, и ногам стало легче после нашего с Рэем марафона по Петербургу. Пес завалился у балконной двери на коврик с длинным ворсом и заснул, тихо посапывая.

– Что случилось, Рудь?

Коля подошел к плите, и я тоже встал рядом, прислонившись к кухонному шкафу. От запаха тушеных овощей затошнило – я бы предпочел поужинать исключительно вином и поэтому снова плеснул себе из бутылки.

– Мы расстались.

– Это я уже понял, подробности будут?

Я поморщился.

– Свелось к тому, что я мудак, а она делала для меня все. Плевать, не такая уж и большая потеря. Правда, черт возьми, не вовремя… Ну ладно, я слетаю на турнир и сниму хату, ты только с Рэем побудь. Ну, играй с ним иногда, гулять выводи два или три раза в день, ему активность нужна.

– Да уж, после целого дня работы в школе у меня теперь еще и псинка дома будет, которой тоже внимание надо… – скорчился Коля.

– Ну, это ненадолго!

– А с кем ты будешь его оставлять, когда у тебя потом долгие турниры начнутся? Тебя и по месяцу дома не бывает.

– Придумаю что-нибудь. – Я с надеждой посмотрел на него, и Коля махнул рукой, мол, ладно уж, так и быть.

– А с Ульяной-то что?

– Говорю же, разбежались.

– Насовсем?

– Наверное, – пожал я плечами. – Мне реально некогда. Послезавтра лечу в Ортенбург, через два дня начало игр. Знаешь, сколько у нее своих тараканов? Нам с тобой и не снилось.

Мы едва чокнулись бокалами, и свой я осушил до дна, чуть не поперхнувшись вином. Коля же пил медленно, помешивая овощи.

– Ты пытаешься себя обелить, говоря про ее тараканов? – тихо поинтересовался он.

– Нет, я просто… – Я замялся, подливая вина. – Неважно. Я благодарен ей за многое, но не уверен, что она – та самая. Вот так.

– Да, Грозовский, где-то ты точно повернул не туда. – Коля всучил мне тарелку с овощами и кивнул на стол. – С каких пор шахматы стали важнее людей?

Я промолчал, запихнув в рот кусок тушеного кабачка, и потом уткнулся взглядом в тарелку,