— Архип вытер руки о штаны и поднялся. — Посиди на привязи со своими орками, подумай. Мы идём к Узкому перешейку, это ещё два дня пути. Время у тебя есть.

Меня отвели назад и привязали к жерди. Швар спал, Кроль искал в темнеющем небе звёзды. Увидев меня, он зевнул.

— Отказался?

— От чего?

— Ну как от чего? Присоединиться к своему знакомцу. Или кем он тебе приходится?

— С чего ты взял?

— Иначе бы ты не вернулся.

— Надо же, не знал, что орки умеют мыслить логически.

— Я ещё стихи сочиняю.

— Ты?

— А что тут удивительного? Или ты думаешь, орки чужды прекрасному?

— Почитай что-нибудь.

— Ну, если ты настаиваешь...

Кроль снова уставился в небо.

Зрачки твои жёлто-тигриные

В глазах моих отражаются.

Приди ко мне!

Мы будем стоять и смотреть друг на друга.

Похоже, это был верлибр[1]. Я не сторонник этого стиля. По мне так нет ничего лучше нашей отечественной доброкачественной поэзии Серебряного века с её перегибами от русского символизма до безотчётного футуризма и декадентства. Но всё равно мне понравилось. Я вспомнил Уголёчкины волосы, чёрной волной спадающие на плечи, её глаза, совсем не тигриные, но от того не менее жгучие, я бы даже сказал: обжигающие — как вековой лёд. Увижу ли я их когда-либо снова, и что с ними случится, если до Форт-Хоэна доберутся кадавры?

Огонь заполыхал во всё небо, и сквозь его зарево ко мне протянулись руки. Чьи? Кожа обуглилась, пальцы яростно скребли воздух, громом ударили крики. Я зажмурился, закрыл уши ладонями, и тогда руки дотянулись до меня и начали трясти.

— Подёнщик, подёнщик...

Я открыл глаза. Сквозь листву и ветви деревьев пробивался утренний свет. Он казался чистым...

— Подёнщик...

Рядом стонал Швар. Я повернул голову и увидел кумовьёв. Весь лагерь сгрудился вокруг нас. Впереди стоял тот тёмно-синий кум, который дал мне воды. В правой руке он сжимал посох, вместо набалдашника на нем висел череп ребёнка, украшенный перьями. Здоровяк рядом с ним сказал:

— Возьмём человека.

— Человека нельзя, — скрипнул тёмно-синий. — Он сказал, беречь. Возьмём орка.

— Орки жёсткие, надо варить. Котла нет. Возьмём человека.

— Человека нельзя! Он сказал, беречь! Возьмём орка.

— Одного мало. Возьмём обоих.

Они при нас рассуждали, кого съесть.

— Нет. Возьмём одного. Сильного. Он может убежать. Слабый не убежит. Съедим завтра.

— Хорошо, возьмём сильного. Зажарим на вертеле.

— Времени мало. Освежуем и съедим сырым.

Я смотрел на Кроля. Внешне он оставался спокойным, но насколько спокойным можно быть, когда при тебе обсуждают, как тебя будут есть? Его зелёная кожа стала светло-зелёной, жилы на шее натянулись, бицепсы напряглись, как будто он силился разорвать спутывающие его верёвки. И Кроль действительно силился, но напрасно.

— Брат... — прохрипел Швар.

— Все мы умрём, — выдохнул Кроль.

Он хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле, и он затряс головой, словно пытаясь вытряхнуть их из себя. Двое кумовьёв схватили его под руки и оттащили к дереву. Один перекинул верёвку через сук, другой петлёй стянул её на запястьях орка, и уже вдвоём они приподняли его над землёй. Третий ножом срезал с него одежду, потом сделал несколько надрезов по бедру и, используя когти как крючья, содрал кожу до ступней. Все это он проделал быстро и без эмоций

Кроль молчал. Закатив глаза и закусив губу, он сдерживал крик внутри себя. По лбу катился пот, ноздри расширились, а когда начали срезать мясо с костей, он потерял сознание.

Я закрыл глаза. Было невозможно слышать треск сдираемой кожи и чавканье кумовьёв, но закрыть уши, как глаза, я не мог, и весь процесс поедания отражался у меня в голове яркими красными образами. Кумовья разбили кости и высосали мозг. Даже содранную кожу, кишки... Когда всё закончилось, нас со Шваром подняли на ноги и погнали дальше по дороге к Узкому перешейку.

Я перебирал ногами, совершенно не видя, куда ступаю. Жуткая смерть Кроля потрясла меня. Когда Кот корчился на колу, я был абсолютно равнодушен. В душе ничего не дрогнуло. И когда самолично рубил тесаком руки бессмертным, тоже ничего не дрожало. Может быть потому, что всех их считал врагами? А Кроль... Он как Шурка, только Шурка ждёт меня в Форт-Хоэне...

О чём сейчас думает Швар? О том, что завтра его освежуют как Кроля и съедят? Или он завидует мне, потому что я под защитой Архипа? Что он готов сделать, чтобы поменяться со мной местами?.. Гадкие мысли. Швар слишком горд, чтобы кому-то завидовать.

Кумовья не стали просовывать нам между ног жердь, как в первый день, они просто накинули петли на шеи и тащили нас за собой, иногда подёргивая верёвку, чтобы мы шустрее передвигали ногами. Тёмно-синий шёл рядом со мной, опираясь на посох, череп в навершие подрагивал, издавая сухое дребезжание. Один раз он посмотрел на меня, рыгнул и отвернулся.

Вечером отряд остановился на берегу озера. Здесь леса заканчивались и начиналась сухая равнина, которая тянулась до морских заливов, образующих Узкий перешеек. Швар тихим голосом поведал, что когда-то они с Гомоном приходили сюда пограбить прибрежные городки. Набралось таких находников несколько десятков кораблей от тихоходных кнорров до громадных драккаров. Славно они порезвились, покуда не столкнулись с золотой армадой из страны Шу. Бамбуковые джонки нефритовых чандао встали полумесяцем и, двигаясь вдоль залива, сожгли гремучим огнём пытавшуюся прорваться в море флотилию норманнов. Швар рассмеялся хриплым кашляющим смехом. Спаслись немногие, лишь те, кому удалось вплавь добраться до берега со стороны Западных феодов. В тот год многие женщины в Северных кантонах пели погребальные песни.

— У нас был настоящий драккар, — Швар дышал глубоко и ровно. — Тридцать пять пар гребцов и столько же запасных. Мы разбегались до четырнадцати узлов и могли уйти от любой погони, но пробиться сквозь строй джонок не сумели. Выжили трое: Гомон, я и Мороз. Фьорд Чахлой Берёзы встретил нас проклятьями. Женщины мазали лица грязью, старики били себя по щекам. Но такова судьба каждого в волчьей стае. Никто не знает наперёд, что будет с ним в походе. Удача капризна, не всегда она бывает благосклонна к норманнам.

— Но ты не норманн, ты орк.

— Кровь не имеет значения, важно, на что ты готов пойти ради своих братьев. На твоей родине люди тоже делятся на множество племён, но когда случается