экипажей вышли Селиверстов, Аренский и пятеро мужиков, четверо из них в простых, но чистых тужурках, а вот последний из них сильно выделялся своим высоким ростом, аккуратной козлиной бородкой и богатой одеждой.

— Жозеф Карлович Морель, инженер-механик, — представил его Аренский. — Освидетельствует машину от имени покупателя.

Буран у ворот поднялся и подал голос. Морель опасливо покосился на пса, непроизвольно отступив на два шага.

Приёмка началась с описи. Селиверстов читал по своему протоколу, а Морель сверял.

— Маховик чугунный, литой, одна штука…

— Есть, — инженер обошёл маховик кругом и простучал обод костяшкой.

— Рубашки охлаждения медные, восемь штук, местами с прозеленью…

— Есть восемь.

По-русски он говорил чисто, разве что тщательнее, чем говорят свои; работал степенно, без суеты. У испарителя он задержался, раскрыл потёртую записную книжку, полистал, нашёл нужную страницу, сам себе кивнул, после чего провёл пальцем по медному боку, по вмятине у нижней кромки. Так вот кто навещал двигатель в Рыбацком, ясно…

Рядом со мной замер Костович. Со стороны он выглядел скучающим, но я заметила, как он крепко до белых костяшек сжал кулаки, но быстро опомнился и расслабил ладони.

— Всё сходится, — небрежно обронил Морель и сделал пометку в своём блокноте.

Затем мы прошли в конторку, где подписали купчую. Селиверстов зачитал мировую вслух, смакуя обороты, Аренский подписал по доверенности, Пётр за товарищество, Костович за себя. Доплату, три тысячи триста шестьдесят, выложили на стол билетами Государственного банка. Громов пересчитал всё дважды и передал Костовичу. Потом была сборка, которая заняла остаток дня.

Костович командовал чужими механиками, и надо отдать им должное, ребята попались толковые. Узлы сходились туго, семь лет забытья давали о себе знать, и раза два Огнеслав Степанович останавливал работу, требовал греть деталь у горна и ждать.

— Не лезь ломом, я сказал! — гулко гремел его голос по помещению. — Лом ему… Ты ей ласку дай, прогрей, она сама сядет!

Механики поначалу недовольно переглядывались, а через час уже слушались его с полуслова и звали «Степанычем». Жозеф Карлович ходил вокруг, заглядывал, куда пускали, и всё, что видел, непременно записывал. Один раз он о чём-то спросил Костовича по-немецки, и тот ответил по-немецки же, длинно, с явным удовольствием, после чего оба посмеялись. О чём была шутка, я не совсем поняла, немецкий в Смольном давался Саше хуже французского.

Устав от шума, я всё же ушла вместе с Мотей в конторку. Няня заварила нам чай и разлила по кружкам, вынула из привезённой корзины румяные пирожки и вручила один мне. Мы пили чай и в окно наблюдали за двором. Савватеев с Громом что-то негромко обсуждали, Аренский и Селиверстов уселись на скамью у крыльца и оттуда, глядя на собак, о чём-то шептались.

К четырём пополудни мотор стоял собранный, у самых ворот, станиной на дубовых брусьях, к ним его и притянули болтами, чтобы на ходу не пополз. Ворота цеха распахнули настежь, чтобы тянуло выхлоп, и мартовский сквозняк живо выстудил помещение. Костович сам залил керосин, сам прогрел испаритель паяльной лампой. В итоге велел всем отойти и взялся за пусковую рукоять маховика вдвоём с самым крепким из механиков. Первый оборот вышел вхолостую. Второй тоже. На третьем мотор чихнул, выбросил клуб сизого дыма и заработал.

Звук у него был низкий, с таким утробным перекатом, что от него аж задрожали стёкла в окнах. Со стороны ворот в этот бас тут же вплёлся собачий вой, Буран с Громом голосили дуэтом, задрав морды, и Савватееву пришлось быстро увести обоих за сторожку. Вскоре восемь цилиндров один за другим выровняли ход, и вот этот огромный зверь затарахтел ровнее, без всяких перебоев, только выхлоп попахивал горелым маслом.

Я поймала себя на мысли, что стою, затаив дыхание. Одно дело — чертежи и цифры испытаний восемьдесят четвёртого года, и совсем другое, когда оно вот так гудит в десяти шагах от меня и пол отдаёт дрожью по ногам.

Механики заулыбались. Морель стоял ближе дозволенного и слушал, склонив голову набок, полуприкрыв веки. На его лице проступила довольная полуулыбка, будто это не двигатель рычал, а музыкант играл его любимую музыку.

Костович держал малые обороты минут десять. На просьбу Мореля «прибавить» кинул, не оборачиваясь:

— Подшипники сухие, семь лет мотор простаивал. Хотите рвать машину, рвите у себя, здесь нам такого не надо. У меня в акте пуск вхолостую, его мы провели.

Жозеф Карлович кивнул и настаивать не стал. Он получил главное — железо вполне себе в строю, геометрия на месте, остальное, если надо, починят.

Мотор заглушили, и в наступившей тишине у меня зазвенело в ушах. Селиверстов дописал в акт строку о состоявшемся пуске, все расписались ещё раз, и пристав объявил арест снятым, а дело законченным.

— Приятно послужить, господа, — скупо улыбнулся он, застёгивая портфель. — Обыкновенно такие тяжбы тянутся годами, а тут все довольны и казна с пошлиной.

Мотор ещё не остыл, а его уже отвернули от брусьев, обвязали канатами и талями, с руганью и «раз-два, взяли», перенесли на подводу. Огнеслав Степанович снова не утерпел и стал распоряжаться. Такелажники, как до них механики, слушались его беспрекословно.

Перед тем как машину затянули брезентом, старый изобретатель подошёл к подводе и положил ладонь на ещё тёплый кожух. Постоял так с полминуты, глядя перед собой невидящими глазами. Костович навсегда прощался со своим детищем.

Когда весь чужой транспорт выкатился за ворота, Огнеслав Степанович подошёл ко мне и тихо сказал:

— Ну вот и попрощались. Спел старик напоследок. Хорошо спел, — с этими словами пошёл в цех, к верстакам, где его ждали шаблоны его нового проекта.

Вечером, у меня дома, Пётр подвёл итог. Из доплаты Костович назавтра же собирался развезти долги, наёмную плату за неистёкший срок он возвращал товариществу, а из остатка, к моему удивлению, тысячу попросил принять паем.

— Не отговаривайте его, Александра Николаевна, — посоветовал мне Пётр. — Он много лет входил в дела голым мастерством, сейчас хочет войти и деньгами.

Я кивнула, даже и не думая отговаривать. Такой вариант меня вполне устраивал.

* * *

Задание из института Ратманов привёз лично. Вошёл ко мне в кабинет, молча положил на стол пакет с сургучом и уселся в кресло, при этом сверля посылку хмурым взглядом.

— Читайте, Александра Николаевна. Комиссия расстаралась.

Я подтянула к себе пакет, сломала печать, вынула бумагу и прочитала написанное.

— Мне нужно составить проект участка железной дороги в одну колею протяжением