поскакал в обратную сторону. Я даже не успел попрощаться с Мухиным и Саней — только увидел, как капитан, повернув голову, махнул нам рукой. А потом самолёт исчез за деревьями, и наступила относительная тишина, перемежаемая близкими звуками артобстрела.

Я развернул пакет. Бумага была сырой и холодной, чернила кое-где расплылись. «Установить контакт с капитаном Борзуновым. Оценить состояние раненого. Принять меры. О результатах он обязан доложить, используя код ниже». Лаконично. Без подписи и без лишних слов, только таблица с какими-то цифрами.

— Мне нужен капитан Борзунов! — обратился я к измождённым бойцам, которые всё ещё стояли вокруг нас, тяжело дыша после того, как вытолкали самолёт.

У троих были перевязаны руки, у двоих — головы. На нас, и особенно на Оксану, они смотрели странно: не то с подозрением, не то с сожалением.

— Следуйте за мной, — велел один из них, с грязным бинтом, пересекавшим лицо наискосок и закрывавшим левый глаз. Этим он чем-то напомнил мне Козырева перед Малыми Вербками.

Мы пробирались густым подлеском почти час. Разговоров не было — одно лишь загнанное сипение, одни тяжкие вдохи и выдохи. Я тащил две укладки, Оксана — одну, Губерман — ещё две и сумку с медикаментами. Ноги скользили по замёрзшей грязи, пот заливал глаза. Временами казалось, что мы идём по кругу — настолько однообразным был этот бесконечный ельник, но перебинтованный боец шагал уверенно.

В конце пути, когда Оксана в пятый раз споткнулась и потянула меня вниз так, что едва не упал я и сам, перед глазами показалась поляна в низинке — маленькой и сырой. Если бы я был грибком, приводящим к «окопной стопе», я именно здесь бы и жил. Но я был прикомандированным врачом, который понимал, что жить тут нельзя. Только выживать. И то недолго.

— Капитан Борзунов, Юрий, — из-за ближнего шалаша, сложенного из жердей, еловых веток и какого-то барахла, вышел, опираясь на костыль, командир в шинели без знаков различия. Лицо его, заросшее щетиной, было таким же серым, как у остальных.

— Военврач третьего ранга… — начал я, но он перебил.

— Не надо подробностей, — Борзунов махнул рукой. — За мной.

Он развернулся и, припадая на костыль, заковылял к низкой, врытой в землю землянке. Мы пошли за ним.

— Ранены четыре дня назад, — отдуваясь, негромко сказал капитан на ходу. — Оба плохие.

— Оба? — я насторожился. — У меня инструкции по одному.

— По второму никто не стал ничего передавать в открытую, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Двое их. Пока.

И только зайдя, согнувшись, в сырую землянку, я понял, насколько он был прав. И что это «пока» могло завершиться в любую минуту.

В тесной сырой землянке, при свете четырёх коптилок, сделанных из гильз, я увидел этих двоих. Они лежали на самодельных нарах, укрытые шинелями, и лица их, одинаково покрытые грязью и кровью, переводили с минут на секунды счёт до того самого «пока». Первый, тот, что лежал ближе к выходу, был крепким, стриженым почти «под ноль». Он был без сознания, только веки чуть подрагивали, да спёкшиеся губы шевелились, шепча что-то неразборчивое. Второй, дальний, темноволосый, выглядевший помоложе, тоже лежал без движения. Его дыхание — отрывистое, частое, с бульканьем и сипением, с тем самым страшным присвистом, было слышно от самого входа.

— Кто старший по званию? — спросил я у Борзунова.

— Не важно, — коротко ответил он.

Я начал осмотр с того, кто выглядел старше, откинув шинель. Правое плечо было замотано грязными, пропитанными кровью и гноем бинтами. Когда я осторожно снял их, в нос ударил запах гниющего мяса. Слепое осколочное ранение с повреждением плечевой кости и крупных сосудов. Получено четверо суток назад. Рана нагноилась, развивалось заражение. Температура наощупь— под сорок. Бред и еле уловимый пульс. Зрачки на свет реагировали слабо. У него оказались серые глаза, цветом похожие на мои собственные.

Темноволосый был не лучше. Слепое осколочное ранение грудной клетки слева с явным повреждением лёгкого. Дыхание хриплое, кожа синюшная, пульс частит. Нарастающая дыхательная недостаточность. Реакция зрачка чуть лучше. У этого глаза были тёмно-карими.

— Работаем. Ваня, наркоз. Оксан, инструменты, — приказал я.

И мы начали.

Первым был сероглазый. После того, как Губерман сделал блокаду плечевого сплетения, я приступил к некрэктомии, иссекая омертвевшие ткани. Вскрывал гнойные затёки, уходившие глубоко под лопатку и в подмышечную область. Перевязывал повреждённую артерию — она была разорвана, и только каким-то чудом тромб, образовавшийся в первые часы после ранения, не дал ему истечь кровью. Рану оставил открытой для дренажа — зашивать сейчас было нельзя. Наложил шину на плечо, зафиксировав обломки кости.

Вторым — брюнет. Здесь было сложнее и опаснее. Гемоторакс давил на лёгкое, не давая ему расправиться. Толстой иглой для спинномозговых пункций проколол грудь. Кровь пошла сразу — тёмная, густая, с пузырьками воздуха. Откачать получилось больше литра, если визуально оценивать. Лёгкое начало расправляться — дыхание стало глубже и ровнее, с лица начала медленно уходить синева. Потом ввёл прямо в плевральную полость сульфаниламиды — единственное, что у нас было из противомикробного.

— Всё, — сказал я, разгибая спину. — Готовим к транспортировке.

— Этого вывозить не надо, — часто дыша, сказал Борзунов, кивнув на темноволосого.

Он стоял в углу у выхода почти всё время операции — молча, опершись на костыль. Держа в руке ТТ. Рука была опущена, но палец лежал на кожухе затвора. И это тоже могло быть «только пока».

— Раньше надо было говорить, — буркнул я. — Обратно зарезать я его уже не смогу, я клятву советского врача давал.

— Но самолёт…

— Там тоже люди военные, — я поднял на него взгляд. — Анекдот знаете, товарищ капитан?

Меня начинало потрясывать. Наверное, от сырого холода в землянке, который, впрочем, был даже лучше для сероглазого — на жаре сепсис развился бы быстрее, убив его до нашего прилёта. Или от того, что работа была проделана быстро и хорошо, и никто пока не умер. И это меня вполне устраивало, в отличие от намёков Борзунова.

— Ну, знаю парочку, — хмыкнул тот. И убрал пистолет в кобуру на ремне.

— А про Чапаева?

— И про него, — уже с интересом прищурился капитан.

— Про «ты же коммунист»? — уточнил я.

— А такого, кажись, не слыхал. Ну-ка, ну-ка?

Я выдержал паузу. Оксана, стоявшая рядом, чуть приподняла бровь,