Оставшись один, я перенёс свёрток с мокасинами в гостиную и положил на стул. Полотно выглядело слишком хозяйственно. Я нашёл чистую бумагу, но заворачивать в неё весь подарок не стал: мягкая кожа могла помяться, а бисер цеплялся за края. В итоге оставил внутренний слой полотна и обернул его бумагой снаружи. Перевязал тонкой бечёвкой, которую Егор использовал для папок.

Подарок выглядел достаточно прилично, чтобы его приняли, и достаточно просто, чтобы не принять за драгоценность. Именно это мне требовалось. Я не хотел покупать расположение Анфисы Парамоновны и не мог позволить себе дорогой подарок, даже если бы захотел. Редкость мокасин работала лучше цены.

Я взял свёрток и уже направился в переднюю, когда заметил на письменном столе сложенный вчера лист. Перечёркнутые вопросы проступали сквозь бумагу. Внизу, под несколькими линиями, ещё можно было разобрать имя Иллариона Петровича. Если взять лист с собой, он окажется в кармане во время разговора. Я мог не доставать его, но само присутствие списка незаметно превращало Анфису в собеседницу, от которой требовались ответы по заранее составленной форме.

Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.

В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.

— Ушёл.

Климов поднял голову.

— Помним.

— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.

— Сегодня суббота.

— Город не обязан знать наш распорядок.

— Мастерская обязана.

— Поэтому вы остаётесь за старшего.

Климов кивнул и вернулся к кассе. Рогов даже не обернулся. Егор пожелал мне доброго пути и тут же получил указание смотреть на литеры, а не вслед хозяину. Я вышел через переднюю, запер жилую дверь и нанял извозчика возле перекрёстка. Свёрток с мокасинами положил рядом, придерживая ладонью на поворотах.

* * *

Извозчик остановился у дома Хлудовых за несколько минут до пяти часов. Я взял свёрток с мокасинами, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо. Дом стоял на широкой улице, фасадом к дороге, и с первого взгляда сообщал о хозяине всё, что Парамон Ильич предпочитал сообщать словами: построен основательно, содержится исправно, оплачен вовремя. Ступени под ногами целые, дверь входила в раму плотно, а медное кольцо на ней блестело так, словно его протирали после каждого посетителя. На фоне доставшегося мне от дяди дома, где один замок требовал для открытия удара плечом, а другой приходилось отпирать при особом расположении духа, эти обстоятельства казались почти вызывающими.

Дверь открыл пожилой слуга в тёмном кафтане. Он принял мою шляпу, назвал меня по имени и повёл через переднюю, оставив створки внутренних дверей открытыми. Свёрток я держал сам. Слуга один раз посмотрел на него, оценил размеры и дальнейшего любопытства не проявил. Вероятно, дом Хлудовых видел достаточно гостей с подарками, чтобы пара небольших башмаков, завёрнутых в бумагу, не заслуживала отдельного следствия.

Парамон Ильич встретил меня у входа в гостиную. В своём доме он выглядел иначе, чем в моём кабинете: кожаная папка исчезла, на плечах лежал домашний сюртук из хорошего сукна, а тяжёлые руки занимались только цепочкой часов. Впрочем, отсутствие долговых бумаг не превращало его в другого человека. Он поклонился: ровно настолько, насколько посчитал достаточным для состоятельного купца в отношении молодого дворянина; и сразу посмотрел на часы.

— Алексей Николаевич. К назначенному часу.

— Я опасался, что русская дорога вмешается в наши условия.

— От вашего дома сюда близко.

— Поэтому вмешаться она успела лишь пылью.

Хлудов оглядел мои сапоги и нижний край сюртука. Прасковья Ивановна привела их в порядок перед выходом, но несколько улиц уже вернули одежде городской вид.

— Прошу, — сказал он.

Глава 13

Анфиса Парамоновна стояла возле окна. Я сначала увидел её лицо, спокойное и внимательно обращённое к новому человеку, затем платье — и на несколько секунд платье отвлекло меня сильнее, чем следовало при первом знакомстве. Наряд женщины из позапрошлого века пока не успел стать для меня обыденностью. В прежней жизни нарядные платья обычно показывали, сколько ткани дизайнер сумел убрать, сохранив цену. Здесь достаток доказывался обратным способом: ткань имелась в изобилии, семья могла её оплатить, а портниха умела подчинить каждую складку общему порядку.

Платье Анфисы было серо-голубым, с мелким тёмным узором, который издали почти исчезал. Узкий белый воротничок поднимался к шее, под ним блестела небольшая овальная брошь. Лиф плотно охватывал фигуру и спускался впереди мягким углом, рукава сидели узко от плеч до запястий, а юбка расходилась от талии широкими ровными складками. В ней хватило бы материи на несколько современных вечерних платьев, одно деловое совещание и приличную занавеску. При этом ничего тяжёлого в её облике не было. Анфиса двигалась свободно, словно длинные рукава, плотный лиф и широкая юбка составляли естественное устройство человеческого тела, а не результат долгих переговоров с портнихой.

Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади. Украшений, кроме броши и тонкой цепочки, я не заметил. Дочь богатого купца могла позволить себе надеть больше и выбрала ровно столько украшний, сколько считала уместным для семейного чая. Это говорило о ней яснее, чем дорогая ткань.

Парамон Ильич представил нас.

— Анфиса Парамоновна, Алексей Николаевич Ветров, племянник Михаила Андреевича.

Я поклонился.

— Рад знакомству.

— Добрый вечер, Алексей Николаевич.

Она отвечала спокойно, без кокетства и без нарочитой холодности, которой люди иногда прикрывают любопытство. Взгляд её задержался на моём лице, затем перешёл к свёртку и вернулся обратно.

— Вы привезли что-то из типографии? — спросила она.

— Из Америки.

— Это дальше.

— И звучит значительнее.

Угол её губ едва заметно дрогнул. Парамон Ильич указал на кресло возле чайного стола, но я остался стоять со свёртком в руках.

— Прежде позвольте объяснить причину моего появления, — сказал я. — Иначе подарок придаст визиту смысл, которого я в него пока не вкладывал.

Хлудов перестал перебирать звенья цепочки. Анфиса положила книгу на столик у окна.

— Подарки обычно объясняют после того, как их открыли, — сказала она.

— Тогда начну с визита.

Я поставил свёрток на край стола, рядом с вазой и сложенными