женой не только на скучной бумаге из департамента. Я хочу, чтобы никто в этом мире, ни один жаждущий или человек, больше не смел даже помыслить, что он имеет на меня хоть малейшее право.

Она потянулась к нему всем телом, ласково касаясь его израненной щеки своей ладонью.

— Дамиан, я твоя. Возьми меня. Я полностью готова.

Он не стал отвечать словами, они были уже не нужны. В его глазах вспыхнуло новое пламя, но на этот раз оно было созидательным, полным глубокой любви и бесконечного признания ее воли. Дамиан лишь коротко и торжественно кивнул, подтверждая их немой, священный договор, и медленно склонился к ее губам. Он запечатлел на них поцелуй, который стал их истинной клятвой перед вечностью. Впереди у них была целая ночь, и на этот раз ничто во вселенной не могло помешать им стать единым, неделимым целым.

Глава 27. Печать принадлежности

После того сокрушительного, спасительного поцелуя в гостиной, когда воздух между ними, казалось, был готов вспыхнуть от невысказанных слов и накопленного напряжения, им двоим требовалось время. Это была не просто пауза, а жизненная необходимость смыть с себя липкий, ядовитый налет этого кошмарного дня.

Вивьен чувствовала себя так, словно на ее коже все еще горели невидимые, грязные следы от грубых пальцев Калеба. Этот фантомный зуд, смешанный с запахом старого заброшенного дома и дорожной пыли, сводил ее с ума, заставляя вздрагивать от каждого случайного прикосновения собственной одежды.

Вивьен ушла в ванную комнату, плотно закрыв дверь на замок, словно этот щелчок мог окончательно отрезать ее от воспоминаний о лесе. Она включила воду, делая ее почти обжигающей, и шагнула под тугие струи прямо в испорченном платье. Ткань мгновенно потяжелела, облепив тело, и Вивьен с каким-то яростным облегчением начала срывать его с себя.

Платье, пропитанное ужасом и запахом чужого бессилия, тяжелым, мокрым комом упало к ногам. Она терла кожу жесткой мочалкой до пугающей красноты, до боли, словно пыталась содрать саму память о том, как ее прижимали к грязному полу.

Горячая вода смывала не только грязь, она смывала остатки липкого страха и те последние, горькие слезы, что запеклись солью на ее ресницах. Она стояла под душем очень долго, пока пар не заполнил все пространство, превращая комнату в густой белый кокон, где не было места прошлому. Здесь, в этом влажном тумане, она наконец-то почувствовала, что снова принадлежит только себе. И Дамиану.

В это время Дамиан ушел в другой конец пентхауса. Ему тоже была необходима ледяная вода, чтобы остудить ту первобытную, темную ярость, что все еще клокотала в его венах, требуя крови и окончательной расправы. Он смывал с костяшек пальцев следы своего гнева, глядя на то, как прозрачные струи окрашиваются в едва заметный розовый цвет и уходят в небытие. Закончив, он приступил к подготовке их общего пространства. Он хотел, чтобы эта ночь стала для нее не просто актом закрепления союза, а настоящим таинством, моментом абсолютной, неоспоримой безопасности, которой ей так не хватало все эти пять лет.

Дамиан вернулся в спальню первым. Он надел свободные черные брюки из мягкой, дорогой ткани и белоснежную рубашку, оставив ее наполовину расстегнутой. Ткань едва прикрывала его мощную грудь, на которой в неверном свете были видны старые шрамы, знаки его долгого заточения.

Его темные волосы были еще влажными, а на лице больше не осталось той пугающей маски хищника, которую Вивьен видела в лесу. Теперь там было только бесконечное, трепетное ожидание. Он плотно затянул тяжелые бархатные занавески, полностью отсекая холодные огни ночного города и равнодушные взгляды неба.

По всей комнате он зажег десятки свечей. Их неровные, золотистые огоньки заплясали на стенах, создавая мягкий, обволакивающий полумрак, в котором исчезали все острые углы. На невысоком столике из красного дерева уже ждало густое вино в хрустальных бокалах и сладости. Дамиан надеялся, что Вивьен выпьет немного, чтобы расслабиться. Он был готов ждать столько, сколько потребуется, подавляя в себе собственную жажду, лишь бы не причинить ей ни малейшего дискомфорта.

Дверь спальни тихо скрипнула, нарушая тишину, наполненную ароматом воска. Вивьен вошла медленно, ее шаги по ворсистому ковру были почти бесшумными. На ней было то самое новое кружевное белье, которое сегодня доставили из магазина. Тонкое, черное, оно идеально подчеркивало ее хрупкость и молочную белизну кожи.

Она не стала наносить макияж, оставив лицо чистым, открытым и беззащитным. Ее волосы были слегка влажными, рассыпаясь по плечам тяжелыми волнами, и пахли цветами. В глазах больше не осталось ни тени сомнения, ни капли того ужаса, что сковывал ее в машине Калеба. Она пришла к нему полностью очищенной от косметики, от грязи того дома и от призраков прошлого, которые преследовали ее годами.

Дамиан замер, забыв, как дышать. В мерцании свечей она казалась ему прекрасным, почти нереальным видением. Он безмолвно протянул ей бокал, и Вивьен приняла его, намеренно касаясь своими теплыми пальцами его горячей ладони. Этот контакт был коротким, но он пронзил их обоих током. Она осушила вино почти залпом, чувствуя, как приятное, дурманящее тепло мгновенно разливается по жилам, снимая последние психологические барьеры и зажимы. Поставив бокал на стол, она сделала уверенный шаг вплотную к нему, сокращая расстояние до минимума.

— Я здесь, Дамиан, — прошептала она, и ее голос больше не дрожал. — Я хочу этого. С тобой. Прямо сейчас.

Она сама потянулась вперед, обвивая его шею руками и притягивая к себе для поцелуя. Дамиан ответил мгновенно. Его губы накрыли ее с такой жаждой, которую он подавлял в себе бесконечные пять лет, проведенные в четырех стенах камеры. Поцелуй был глубоким, собственническим, но при этом удивительно нежным, полным невысказанных обещаний.

Его горячее дыхание обжигало ее кожу, пробуждая внутри Вивьен дикое желание, которое она так долго пыталась заглушить в себе, считая его чем-то неправильным. Но сегодня все было правильно. Сегодня они должны были стать одним целым, закрепить свой статус перед лицом самой природы и ее древних законов.

Вивьен чувствовала, как под ее пальцами перекатываются жесткие жгуты мышц на его спине. Дамиан больше не сдерживался. Те пять лет, что он провел в каменном мешке, подпитывая себя лишь воспоминанием о запахе ее кожи, сейчас выплескивались в каждом его движении. Он опрокинул ее на шелк простыней, и его руки, огромные и горячие, начали собственническое исследование.

Его ладони, широкие и мозолистые, скользили по ее бедрам с такой уверенностью, словно он заново пересчитывал все изгибы ее тела, запоминая их навсегда. Вивьен задыхалась от