только начали встречаться. В общем, сначала мы покатались по городу и в конце концов остановились на стоянке перед каким-то маленьким кинотеатром. Мы сидели с включенной печкой и говорили. Мы провели столько времени в ее маленьком «моррисе», что я до сих пор помню расположение приборов на его панели – хоть сейчас перечислю их слева направо.

– И что? – Именно так Марион всегда начинала наши с ней разговоры.

– Что? Я по-прежнему тебя люблю.

– Ага. Хорошо. – Поцелуй. И еще. И еще.

– И вчера любил.

– Хорошо. И что?

Я заметил, что подбородок у нее слегка выдается вперед, что придает ей решительный, волевой вид. На самом деле, а вовсе не из-за высокого воротника ее свитера.

– Тебе мало?

– Мне, может, и хватит. А вот тебе мало.

– ?..

– И стало быть, мало и мне.

– Бли-и-ин, опять «Le Petit Coq»?

В этом парижском кафе мы с Марион впервые почувствовали – а я со своей стороны чуть ли не испугался – интерес друг к другу.

– …

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? – Мне было действительно интересно. Ну почти.

– Ну, я не хочу, чтобы ты говорил, что, как тебе кажется, я бы хотела услышать.

(Вполне справедливо и ясно; но почему-то от этого проще не стало. Мне всегда казалось, что чем сильнее любишь, тем проще объясняться с этим человеком. Но оказалось, что тут тоже есть свои сложности.)

– Тогда чего же ты хочешь? – Извечный вопрос.

– Я хочу чувствовать, что ты обо мне думаешь. Обо мне и о своих чувствах.

– Я подумаю. Выйдешь за меня замуж?

– Я подумаю.

– Мне хочется думать, что ты уже думаешь.

Мы говорили и целовались. В кинотеатре закончился сеанс. Зрители разъехались, стоянка опустела. Мы не смогли завести машину: из-за включенной печки сел аккумулятор. В конце концов подъехал мужик из Автомобильной ассоциации, хмуро взглянул на запотевшие окна и буркнул себе под нос:

– Типичный случай перегрева, сэр и мадам.

Тони не приехал на свадьбу. Он прислал мне письмо, где объяснил, что не может присутствовать по принципиальным соображениям. Во всяком случае, так было написано в первой строчке; дальше я читать не стал и выкинул письмо в мусорку. Спустя два дня он позвонил.

– Ну?

– Что – ну?

– Понравилось письмо?

– Я его не читал.

– Блин, почему нет? Я имею в виду, что когда же читать тщательно аргументированный трактат против женитьбы, как не теперь, пока еще не поздно?

– Знаешь, самое забавное, мне это не интересно именно теперь. Ты что, хотел меня отэпатировать?

– Блин, нет, конечно. Из этого мы давно выросли. Нет, просто мне показалось, что ты оценишь глубоко исторический, аналитический обзор твоего предполагаемого поступка.

– Тони, ты настоящий друг.

– Не пойми меня неправильно. Ты знаешь, мне очень нравится Марион. Не мой тип, конечно…

– Меня это радует… хотя мне думается, что, исходя из исторических обстоятельств, ты бы не стал ее отбивать.

– Что-то я не врубаюсь.

– Тогда иди на хрен, Тони, и не морочь мне голову.

– Я действительно не понимаю, что ты там себе думаешь.

– Значит, кто-то из нас идиот.

– Но все равно это интересно… Я тут посмотрел mariage во французском словаре. И знаешь, все обороты, в которых употребляется это слово, имеют пренебрежительный смысл: mariage de convenance, d’intérêt, blanc, de raison, à la mode…[94] и так далее.

– Mariage d’inclination?[95]

– Вот его я пропустил.

– А я нет. – И я бросил трубку.

А потом я вспоминаю одно хмурое утро, шесть лет назад. Время 11:30. Я стою на тротуаре около Кенсингтонского отдела регистрации браков. Живот сводит неясной болью, в пояснице резко покалывает. Марион стоит рядом. Мы очень стараемся, чтобы наши улыбки выглядели благовидно и искренне, и при этом встревоженно озираемся: не принес ли кто-нибудь конфетти вопреки нашим настоятельным просьбам этого не делать. Приятели, вооруженные фотоаппаратами, пытаются рассмешить нас и заставить принять какую-нибудь нарочито нелепую позу. Марион изобразила беременную в состоянии тяжкого токсикоза: она наклонилась вперед и сделала вид, что ее тошнит. Кто-то (по-моему, Дейв) притащил антикварный дробовик, и мы приставали к прохожим подходящего возраста, чтобы они попозировали, целясь в меня. Проблема в том, что никто из солидных, респектабельного вида мужчин, которые могли бы сойти за отца Марион, категорически не соглашался на такое кощунство. В конце концов мимо проходил какой-то бродяга относительно приличного вида с магазинной тележкой, в которой лежал весь его немногочисленный скарб, и мы уговорили его встать спиной к камере и прицелиться в меня. Потом нам пришлось чуть ли не силой отнимать у него дробовик: он, по всей видимости, решил, что это – его плата за беспокойство.

Когда мы вернулись в квартиру Марион, чтобы переодеться для свадебного банкета (мы договорились с родителями, что устроим «надлежащий» свадебный банкет, если нам разрешат провести церемонию так, как мы сами того хотим), я обнаружил источник боли в спине: когда я надевал свою новенькую рубашку, я не заметил, что в ней осталась булавка от упаковки. Что же касается боли в желудке, от которой меня крутило все утро, то это, наверное, был страх. Во всяком случае, так я подумал, глядя на нежное, строгое, очень красивое, счастливое и сияющее лицо Марион.

Первую настоящую работу нашла мне Марион. Я тогда подрабатывал учителем на подменах в Уондзуорте: двадцать пять фунтов стерлингов в неделю за сомнительное удовольствие как минимум раз в неделю накачивать шины велосипеда, которые тебе протыкают разные ребятишки из разных школ, и отвечать на вопросы пятнадцатилетних оболтусов о своей сексуальной ориентации. И даже горячее одобрение Тони (он считал, что человек должен ненавидеть свою работу; называл это «социальной закваской») не спасало меня от раздражительной скуки. К счастью, Марион не мешала мне тихо страдать, пока я лежал, уныло разглядывая пятна сырости на потолке сквозь вуаль ее волос.

Как-то раз она показала мне объявление из раздела «Работа». «Рекламному агентству „Эварт и Портер“ требуется квалифицированный писатель для создания рекламных текстов. 1650 фунтов стерлингов в год; возможна прибавка к зарплате каждые полгода. Энергичный, обаятельный…» – и все обычные банальности.

– Не совсем то, чего мне бы хотелось.

– А «то» вообще существует?

К моему несказанному удивлению, меня взяли. Но еще больше я удивился, когда обнаружил, что работа мне нравится. Пренебрежительные насмешки Тони были нейтрализованы одобрением Марион; тем более что эта работа совсем не казалась работой. Это почти все равно как если бы тебе платили деньги за то, что ты играешь в какую-нибудь игру или разгадываешь кроссворд; а во время больших кампаний меня вообще брал азарт. Я помню, как мы проталкивали на рынок новый маргарин для выпечки под романтическим названием «Воодушевление» и, разумеется, ужасно веселились по этому поводу. Нам