прочтения одной и той же вечной истины. В каждый момент в глубинах усталости зарождается любовь, и ее серьезность живет в тысячах осыпающих ее зарядах сарказма. Каждый год вновь наступает месяц май, новая юность и новое доверие. Каким образом столько повторяющихся зим не отвратили природу от желания каждую весну приносить цветы? Но весна столь же упряма, как и зима, и каждый раз в своем неистощимом упрямстве природа будит животных и растения, словно она ничему не научилась. В этом заключается тайна воскресения. Если перестать мыслить природу в антропоморфичных, дискурсивных понятиях, если вместе с Шеллингом осознать ее бесконечное изобилие и разнообразие, то тайны не будет. Если изнашивается машина (поскольку не существует вечного движения), то почему будет изнашиваться и уставать природа? Нашей наивности также приходится весьма несладко. Но ничто ее не берет; на нее не действуют ни насмешки, ни неудачи, ни длинные зимы недоверия, поскольку первая же весенняя оттепель вновь возрождает в нас все ту же безумную забывчивость. Такова тайна неисчерпаемой щедрости великодушия, которое, постоянно испытывая разочарование, всякий раз обретает новую свежесть детства. Такова игра любви и иронии. Ирония и любовь, не переставая, кружат друг за другом, следуя циклам смерти и возрождения. Не представляет ли эта обновляющаяся любовь, это относительное абсолютное, все то, увы, что человеку дано знать о вечности? Мы узнаем в этой любви того Эроса «Пира», о котором жрица Диотима, чужестранка из Мантинеи, говорит так глубоко и трогательно, как только может говорить человек. Эрос — сын Пороса (изобилия) и Пении (скудости), то есть он не получает настоящего удовлетворения и в то же время вечно вожделеет. От своего отца он унаследовал неистощимую и плодотворную изобретательность, любопытство и дар магии. Он — философ и сверх того немного волшебник и колдун: δεινός γόης χαί φαρμαχεΰς χαί σοφιστής — искусный колдун, чародей и софист[432], ведь любовь всегда замышляет какие-нибудь хитрости. От своей матери он унаследовал бесконечную бедность: «…груб, неопрятен, необут и бездомен, он валяется на голой земле под открытым небом: у дверей, на улицах…»[433] Смертен он или бессмертен? В один и тот же день он рождается, умирает и вновь оживает. Постоянно разочарованный и в то же время полный пыла и страсти, безобразный и прекрасный, молодой и старый — Эрос является существом, воплощающим синтез. Он знает то, чего не знает, и не знает того, что знает, он одновременно находится в поисках подобного и отличного. Эрос подобно Сократу является демоном, посредником, вестником: он спускается на землю для того, чтобы послать людям расположение и милость богов, и взмывает к небу, вознося богам молитвы и жертвоприношения людей. Тайна любви разрешает, следовательно, неразрешимое как будто противоречие богатства и бедности.

Ирония, как и Эрос, есть демоническое создание. Ирония любви, серьезная ирония, всегда посередине между трагедией и легкостью. Почти ничто не бывает настолько серьезно, чтобы мы его боялись, ни настолько незначительно, чтобы мы на него уповали. Маски, разгуливающие в кортеже украшенных цветами повозок среди романтического карнавала, знают, что если мысль разрушает «созерцание», то самосознание, предлагая ему свой собственный образ, восстанавливает его, возвращая ему его собственное место. Мысль вздыхает с облегчением, когда, танцующая и гримасничающая, она узнает себя в зеркале рефлексии. Это значит прежде всего, что не бывает ни юмора без любви, ни иронии без радости, а следовательно, ясность не будет отказываться от увлечения и страсти. Дерзости «Озорника» у Модеста Петровича Мусоргского являются, несомненно, прелюдией к совсем другому посланию. «Вертись, мельница, разноси в щепки древесину молодого вяза, вбивай истину этим олухам»[434]. Так начинается «Гиньоль», в котором Модест Петрович представляет нам шутов и Триссотенов, пользующихся официальной славой: классика, жертву мании величия, маньяка бельканто и прочих знаменитостей. Но так как последнее слово не может оставаться за сарказмом, то в облаке арпеджио[435], с челом, увенчанным розами и камелиями, появляется муза Эвтерпа[436], то есть вдохновение, несущее людям дар богов, о существовании которого эти олухи даже не подозревали. Поскольку цель иронии — не умертвление и удушение сарказмом, а также не уничтожение всех марионеток, предпринимаемое для того, чтобы на их место выбросить других. Цель ее — восстановить то, без чего ирония не будет даже иронической, — чистоту и невинность сердца и духа.

Примечания

1

Платон. Соч.: В 3 т. Μ, 1970. Т. 2. С. 151.

2

Там же. С. 197.

3

Плотин. Эннеады. Киев, 1995.

4

Платон. Соч.: В 3 т. Μ., 1972. Т. 3. Ч. 2. С. 282.

5

«Об иронии «бесед и разговоров». См.: Наут R. Die romantische Schule. 1920. S. 295.

6

Платон. Соч.: В 3 т. Μ., 1970. Т. 2. С. 148.

7

Апория (греч.) — 1) безвыходность, беспомощность; 2) сомнение, недоумение.

8

См.: Платон. Менон. 80 а-d («…ты меня заколдовал и зачаровал и до того заговорил, что в голове у меня полная путаница»[Платон. Соч.: В 3 т. Μ., 1968. Т. 1. С. 382.]). Именно в этом отрывке (80 а) Сократ сравнивается с электрическим скатом. Ср.: Платон. Горгий. 522 а («…изнуряет их, душит и лишает дара речи, назначая горькие-прегорькие лекарства…»[Там же. С. 358.]). Теэтет. 149 а («…что-де я вздорнейший человек и люблю всех людей ставить в тупик»[Там же. Т. 2. С. 234.]); ср. там же. 151а («…нечто общее с роженицами испытывают они в моем присутствии: днями и ночами они страдают от родовых мук и стеснения, даже в большей мере, чем те, — а мое искусство имеет силу возбуждать или останавливать эти муки»[ Ср. там же. С. 237.]). См. также: Государство. VII, 505 е, 515 d, 523 а, 524 а [См. там же. Т. 3. Ч. 1. С. 312, 322, 331, 333.]; Пир. 203 b, 204 b [Там же. Т. 2. С. 133, 134.].

9

См.: Платон. Теэтет. 155 d [См.: Платон. Соч.: В 3 т. Μ., 1968. Т. 2. С. 243.].

10

Paulsen Fr. Schopenhauer, Hamlet, Mephistopheles. 1900. P. 237.

11

до абсурда (лат.).

12

См.: Платон. Пир. 216a, b; 217d; 218d[См.: Платон. Соч.: В 3 т. Μ., 1970. Т.