Это был тот самый выбор, о котором пишут в учебниках по этике: спасти одного сейчас или попытаться спасти всех потом? Если я вскрою кубышку, я останусь без ресурсов. А эти деньги нужны для более глобальной цели, которая, в конечном счете, коснется и Оли, если получится отомстить за Лёху.

Бессилие саднило грудь. Я привык решать проблемы одним росчерком пера в чековой книжке. А пока я мог предложить только воздух.

— Я перезвоню.

Я нажал отбой и швырнул телефон на пассажирское сиденье. Он подпрыгнул на обивке.

— Твою мать, — выдохнул я, глядя на серый асфальт. — Думай, голова. Шапку куплю.

Хозяйка цену не сбавит, сейчас рынок аренды перегрет. Значит, нужен другой вариант жилья. Дешевле. Или бесплатно, хотя бесплатно только в мышеловке.

Я потер виски, вызывая к доске Геннадия Петрова.

«Ну давай, пролетарий, ройся в чертогах разума. Кто у нас есть? Кто может помочь с хатой?»

Память Гены заскрипела, выдавая образы. Соседи, собутыльники, одноклассники…

Серёга Панкратов.

Они сидели за одной партой с пятого по девятый. Серёга был троечником, но пробивным. Сейчас он работал в ЦОДД Серпухова. Начальник смены или что-то вроде того. Знал весь город, все злачные места, всех участковых и половину коммунальщиков.

Гена с ним не общался после того, как его бизнес сожгли. Стеснялся своего падения, наверное.

Я схватил телефон. Нашел контакт «Панкрат».

Вызов.

Гудки шли долго.

— Да! — рявкнули в трубку. На фоне шумели рации и гул голосов. — Кто это?

— Серёга, здорово. Это Гена Петров.

Пауза.

— Петров? — голос потеплел, но настороженность осталась. — Ого. Ты с того света, что ли? Сто лет не слышно. Случилось чего?

Гена никогда не звонил просто так. И никогда не просил. Это было золотое правило Гены — умирай, но не навязывайся.

— Случилось, Серёг. Дело есть. Не совсем телефонное, но срочное.

— Ну, валяй по телефону. Только если денег занять, то я сам пустой, ипотеку плачу.

— Не деньги. Информация нужна. И помощь по твоей части… ну, почти. Ты же всех знаешь.

— Ну?

— Квартира нужна. Однушка, или студия, да хоть комната в общаге приличной. Для женщины с ребенком. Очень надо, Серёг. Бюджет минимальный, но порядок гарантирую. Может, есть кто из твоих, кто сдает по-свойски? Или муниципальное что пустует?

Панкратов хмыкнул.

— Ты теперь риелтором заделался?

— Помогаю вдове друга. Лёхи Курочкина, помнишь? Сгорел который.

Тишина в трубке стала осязаемой. Серёга знал про пожар. Весь город знал.

— Помню, — голос стал серьезным, без ерничества. — Хреновая история. Ладно, Ген. Я понял. Сходу не скажу, но я удочки закину. У нас в диспетчерской бабы трепливые, все про всех знают. Может, кто к родственникам съезжает или дачу на зиму сдает.

— Спасибо, Серёг. С меня причитается.

— Сочтемся. Набери завтра.

Я выдохнул. Не решение, но уже план. Хоть какая-то соломинка.

В этот момент приложение дзынькнуло, выплевывая жирный заказ.

«Серпухов — Москва, м. Аннино. Тариф Комфорт».

Три тысячи рублей. Это перекрывало мои утренние потери на колесе. Я нажал «Принять» рефлекторно.

Пассажирка ждала у салона красоты. Дама лет тридцати пяти, в вечернем платье под распахнутой шубой, благоухающая сложным, дорогим парфюмом.

Она села назад, аккуратно подобрав подол.

«Интерфейс» тут же окрасил салон в золотисто-розовые тона.

Предвкушение. Яркое, игристое, как шампанское. Она ехала на праздник жизни. Театр? Свидание? Или, быть может, корпоратив? Ей было все равно, куда ехать, главное — она чувствовала себя королевой.

— В Москву, пожалуйста, и побыстрее, если можно, — бросила она, глядя в зеркальце, поправляя локоны.

— Полетим, — кивнул я.

Как только мы вышли на трассу, «королева» откинула голову на подголовник и мгновенно отключилась. Золотистое свечение померкло, сменившись ровным, спокойным фоном глубокого сна.

Я вел машину, глядя на мелькающие столбы, и думал. Оля. Виталик. Каспарян. Деньги. Все смешалось в один тугой узел.

В Москве я высадил спящую красавицу у метро, получил свои три тысячи (плюс двести на чай за плавную езду) и развернулся обратно.

Искать попутчиков не хотелось. Хотелось тишины.

Я ехал по М-2, и вдруг в голове всплыло лицо.

Аня. Девочка-стажер на заправке из моих первых дней в этом теле. Та, от которой фонило черным ужасом. Или страхом?

Почему я вспомнил о ней сейчас? Не знаю. Просто интуиция, тот самый внутренний компас Макса Викторова, который никогда не подводил, потянул меня в конкретную точку.

Глава 17

Я помнил, где эта заправка.

Свернул.

Знакомая вывеска «Лукойл». Знакомый запах бензина и кофе. Народу никого. За стойкой стояла она.

Все та же россыпь веснушек на носу, все тот же хвост, стягивающий волосы до боли в корнях. Но если в прошлый раз она фонила ужасом, то теперь палитра изменилась.

Я остановился у полки с шоколадками, делая вид, что выбираю «Сникерс», а сам сузил фокус.

«Интерфейс» моргнул и, настроив резкость, выдал картинку.

Вокруг нее висело плотное, грязно-серое марево. ОБРЕЧЕННОСТЬ. Оно было статичным, как бетонная плита. Но из-под него, словно ядовитые споры, пробивались тонкие, пульсирующие нити багрового цвета. ВИНА. И совсем глубоко, у самого солнечного сплетения — ледяной, колючий сгусток. ОЖИДАНИЕ БОЛИ.

Не физической. Хуже. Она ждала наказания.

— Добрый вечер, вторая колонка, девяносто пятый, до полного, — я подошел к кассе, положив карту на прилавок.

Она подняла глаза. Взгляд загнанный и тусклый. Как у собаки, которая привыкла к пинкам и уже не скулит, а просто вжимает голову в плечи.

— Здравствуйте… — голос ломкий и как будто бы стеклянный.

Я приложил карту. Пик. Оплата прошла. Чек пополз из аппарата.

Но я не уходил.

— Аня, — прочитал я на бейджике, хотя прекрасно помнил имя.

Она вздрогнула всем телом, дёрнула рукой, словно я ее ударил. Чашка с леденцами на стойке звякнула.

— Да?

Я смотрел ей прямо в глаза, игнорируя социальные нормы. Включая тот режим, которым когда-то давил конкурентов на переговорах по слиянию. Режим «Рентген».

Это не долги. Не больная мама.

Там, в структуре её страха, сидел человек.

Силуэт мужчины. Я чувствовал привкус её эмоций — кисловатый и металлический. Это был вкус манипуляции высшей пробы. Крючок, на который насаживают эмпатичных девочек. «Я без тебя умру», «Ты меня довела», «Кому ты такая нужна», «Ты сама виновата». Классические качели: сначала бьют (морально или физически), потом целуют колени и клянутся в вечной любви.

Она была в капкане. И капкан этот держался не