прижавшись спиной к балке, и наблюдал за тем, как разворачивается эта охота. Только охота была не на оленей.

Вака вышел в центр шалаша, рядом с центральной балкой. Он обвёл взглядом собравшихся, задержался на старейшинах, на Горме, на Сови. И заговорил.

— К закату, в стороне Быстрой реки, я видел стадо. Большое стадо. Рогатые олени идут к воде. Завтра они будут там, где река огибает скалы. — Он сделал паузу, давая словам осесть в головах слушающих. — Это хорошая добыча. Мои волки готовы к охоте.

Горм ответил не сразу. Он стоял, опираясь о копьё, словно просто так, но я видел, как тяжело ему даётся даже эта опора. Но голос его прозвучал как всегда твёрдо:

— Волки готовы к охоте. Потому что должны быть готовы всегда. Но для такой охоты нужна вся стая. А стая устала.

Я почти физически ощутил, как напряжение в жилище качнулось в сторону Горма. Он был прав, и все это знали. Вчера люди рухнули без сил. Сегодня они достраивают жилища, таскают камни, натягивают шкуры. Завтра идти на большую охоту?

«Всё так, как я и думал», — пронеслось в голове. Горм не даст согласия просто так.

Вака повернулся к шаману. Медленно, плавно, словно давая всем время рассмотреть его профиль, его уверенность.

— Тот, кто слышит духов, — голос Ваки звучал почти почтительно, но я уловил в нём какое-то сомнение и неприятие. — Ты слышишь голоса тех, кто оберегает племя. Что скажет Белый Волк? Желает ли он этой охоты? Желает ли упиться крови и насытить животы своих волков?

Все взгляды устремились на шамана. Сови сидел у самого очага, грел руки над углями, хотя в жилище было тепло. Он поднял голову, и его глаза, тёмные, глубокие, скользнули по лицам — по Ваке, по Горму, по старейшинам. На мне задержались на мгновение, не больше.

— Белый Волк молчит, — произнёс Сови, и голос его был ровен, как поверхность горного озера. — Его голос не слышен. Вечером, когда он выйдет на охоту и откроет глаз, будет слышно.

Я старательно сдержал удивление. Сови не поддержал ни Ваку, ни Горма. Он просто… отстранился.

«Хочет посмотреть, как лягут кости, — понял я. — Оценить ситуацию, а уже потом решить, куда дуть ветру. Умно. Странно было бы ожидать иного». — Я начал склоняться к тому, что Сови не придерживается какой-то стороны, а рассуждает исключительно прагматично. И это уже не связка светской и духовной власти, как я думал раньше. Это уже сложнее.

Горм шагнул вперёд, и я увидел, как на миг его лицо исказила боль. Но он справился с ней, спрятал глубоко за маской сильного вождя. И подумал: «Сколько же ещё он продержится?»

— Я против этой охоты, — сказал Горм прямо, глядя на Ваку. — Столько добычи — тяжёлая ноша. Мы не успеем разделать, не успеем высушить, не успеем унести. А звери, что жрут зловонье, придут. Они придут на запах крови и мяса. И когда мертвечина закончится, они взглянут на живых.

Он говорил о падальщиках. О волках, медведях, росомахах, которые стекутся к лагерю, привлечённые запахом свежей крови и гниющего мяса, если мы не справимся с переработкой.

Вака не дрогнул.

— Наши волки не подпустят чёрное зверьё. — Он выделил слово «наши». — Те, кто живут рядом с нами, знают своё место. Они будут держать других на расстоянии. А если придут медведи… — он чуть повёл плечом, — у нас есть копья, и медвежья шкура хороша.

Слово тут же взял Арит, словно отреагировав на слово «шкура». Старик поднялся, опираясь на палку.

— Такая охота может заставить стаю воспрять. — Он посмотрел на Ваку, потом на Горма. — Крепче будут руки, острее взгляд. А уж я да Хага, — он мотнул головой в сторону, — организуем свежевание. Дело будет только за Анкой. Да костянщиками.

Аза поднялся следом. Медленно, с достоинством бывшего Горма. Он посмотрел на Арита, потом перевёл взгляд на Ваку.

— Я не сомневаюсь в мастерстве Хаги и Арита, — сказал он мягко, но весомо. — Никогда не сомневался. Но если стадо столь велико, что привлекло взор Ваки… — он сделал паузу, и я понял, что сейчас скажет главное. — То даже их рук и слов будет мало.

«И Аза не высказал прямо недовольство, — подумал я. — Но мягко указал на проблему. Только вряд ли этого достаточно, чтобы повлиять на Ваку».

Я оглянулся, ища глазами Анку. Но её здесь не было. А ведь странно, она же отвечает за мясо, за распределение, за сохранность. Кто, как не она, должен оценить, потянет ли община такую добычу? Но Анка не охотник. Женщины и дети, конечно, участвуют в больших охотах — они загонщики, подносчики, они помогают разделывать. Но в совете охотников ей места нет.

— Бить всё стадо не надо, — сказал Вака. Голос его звучал уверенно, даже торжествующе. — Пусть возьмём половину. Старых, слабых, тех, кому всё равно не дожить до зимы. Молодые, что дадут ещё приплод, пусть идут. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Но стаю нужно накормить!

Горм покачал головой. Я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих дерево.

— Стая будет сыта, — сказал он. — Запасы есть. Пара дней, чтобы ноги и спина скинули груз — и пойдёт охота. Стае нужен отдых.

Я смотрел на него и понимал, что он борется не только с Вакой. Он борется с болью, с болезнью, с собственным телом, которое предаёт его. Каждое слово давалось ему с трудом, но он стоял. Держался. Не показывал слабости.

Вака усмехнулся. Едва заметно, уголком рта.

— Два волка встретились в ущелье, и им не разойтись, — произнёс он и повернулся к старейшинам. — Что скажут видевшие?

Арит поднялся снова:

— Я сказал своё слово. Охоте быть.

Следом заговорил Адир. Старик с блестящей лысиной и мутными глазами, похожими на затянутое льдом озеро. У него не хватало одного пальца на правой руке. Голос его был тихим, но в жилище все замерли, чтобы расслышать.

— Волки долго ждали хорошей охоты, — произнёс он. — Пусть идут. Испив крови, они окрепнут плотью.

Третий — Мата. Самый молодой из старейшин, если можно так сказать о человеке с седыми волосами и огромными мешками под глазами. Его лицо когда-то давно обожгло огнём, и кожа стянулась, придавая ему вечно скорбное выражение.

— Охота резка, время не жмёт, — сказал он, глядя прямо перед собой, словно видел что-то за стенами жилища. — Луга зелены, желудки не пустуют. Стая может выжидать, пока не будет готова.

Вилак, четвёртый, поднялся и откашлялся. Он был сутул, но глаза горели молодо и остро. Именно он был тем, кто слушал духов неба, кто