произнёс он тихо, почти интимно. — И ты увидишь правду. Мою правду.

— Я не могу, — прошептала я, положив пальцы на висок. Голова раскалывалась. — Я сегодня достаточно устала… У меня просто нет сил.

— Нет! — голос Дитера стал жёстче. Он встал с колен и шагнул ещё ближе, вторгаясь в моё личное пространство. Тепло его тела обожгло меня. — Ты просто не хочешь! Ты боишься!

Он наклонился, и его лицо оказалось так близко, что я видела расширенные зрачки, тёмные провалы, в которых отражался мой собственный испуг.

— Я предлагаю тебе правду, Хелен. Откровение за откровение. Без слов. Без лжи. Только ты и я.

Он замер, ожидая. Его ладонь всё ещё была протянута. Между нашими пальцами осталось всего несколько сантиметров воздуха, но он казался раскалённым.

Я смотрела на его руку. На медальон на столе. На его глаза.

И понимала: у меня нет выбора. Либо я узнаю всё. Либо останусь навсегда в неведении, сгорая от вопросов, на которые никогда не получу ответа.

Дар внутри отозвался тёплой пульсацией. Предвкушением. Болью.

Я сделала вдох.

Глава 77

Глава 77

Пальцы скользнули по его ладони, и граница между нами растаяла, словно воск над свечой.

Воздух в лавке мгновенно сгустился, наполнившись запахом озона, сырой хвои и чего-то металлического, острого, как лезвие ножа. Я не просто прикоснулась. Я провалилась в его память.

Это не было последовательностью кадров.

Это был прилив, который одним ударом разрушил прибрежные скалы.

Сначала ударило проклятие. Черные вены, ползущие под кожей, словно расплавленный свинец, запах горелой плоти и крови, хрип в легких, который каждое утро звучал как предсмертный вздох.

Я чувствовала, как его кости скручивались, как суставы отказывались сгибаться, как тело превращалось в клетку, в которой зверь грыз свои собственные прутья.

И сквозь эту тьму, сквозь бесконечную, липкую боль тянулась одна нить.

Я.

Не идеализированная, не украшенная. Просто девушка с обветренными руками, с усталыми глазами, с запахом дешевого мыла и терпеливым упрямством.

Я ощутила его замешательство, когда я не ушла после первой же разбитой тарелки. Его животный страх. Ведь мое тепло сделает его слабым, а он никогда не знал слабости.

В его сердце билось нечто иное. Острая, голодная потребность.

Когда я подносила ложку, он чувствовал не только запах трав. Он чувствовал, как мои пальцы дрожат, как я глотаю обиду, как шепчу о надежде.

Каждое оскорбление, которое он швырял мне в лицо, было стеной. Он строил её не чтобы оттолкнуть, а чтобы спрятать меня от гниения, которое, как он верил, неизбежно поглотит его.

Его дракон ревел каждый раз, когда я поворачивалась к двери. Требовал. Цеплялся. Молча умолял остаться. Но гордость не позволяла ему признаться в этом.

Гордость — это единственное, что оставалось с ним даже в момент слабости.

Потом всплыл долг. Майор Торрен. Кровь на нагруднике. Тяжесть клятвы, вбитой в позвоночник, как гвоздь в доску.

Элинор предстала не как соперница, а как призрак. Фарфоровая фигурка на камине, лишенная запаха жизни, лишенная тепла.

Когда его губы шептали её имя во сне, я почувствовала не тоску по женщине, а панику человека, который боится забыть о своем долге.

Он перечислял имена, как молитву, боясь, что если отпустит долг, то перестанет быть генералом.

А потом медальон в саду.

Я почувствовала, как его сознание раскололось, когда мои воспоминания хлынули в него.

Ожог на руке от горячего бульона. Тихие слезы на скамейке, которые я глотала рукавом, боясь разбудить слуг.

Липкий стыд, когда он обзывал меня служанкой, хотя сердце выкрикивало другое.

Я почувствовала, как его гордость рассыпается в прах, как внутри него что-то ломается с глухим треском. И решение. Холодное, бесповоротное. Не бунт. Не каприз. Физическая невозможность существовать в мире, где меня нет. Он разорвал клятву не ради свободы. Ради воздуха. Ради моего дыхания.

Поток оборвался.

Я сделала шаг назад, но пол уходил из-под ног. Лавка вернулась резко, оглушающе: гул магической лампы, запах скипидара, сквозняк от неплотно прикрытой двери, шум дождя за дверью.

Грудь сдавило тисками, словно в лёгкие залили свинец. Я не выдержала. Колени подогнулись, и я осела бы на доски, если бы не сильные руки, обхватившие меня до того, как я коснулась пола.

— Что с тобой? — его голос прозвучал совсем рядом, надломленный, с шероховатой хрипотцой, которая царапнула слух.

Я попыталась ответить, но горло сжалось, пропуская только воздух.

— Слишком много боли, — прошептала я, и слова рассыпались, как битое стекло на каменном полу.

Дитер не спросил ничего больше. Просто поднял меня с легкостью и усадил в глубокое кресло у прилавка.

Сам опустился на колени рядом, обнял, притянул к себе так, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Его жар пробивал ткань платья, обжигал кожу, вытесняя дрожь.

Я уткнулась лицом в изгиб его шеи, пальцы впились в жесткую ткань мундира, и меня прорвало. Я плакала не красиво. Не с достоинством. Я всхлипывала, как маленькая девочка, которую наконец-то перестали ругать за разбитую чашку. Слёзы текли горячие, солёные, оставляя влажные дорожки на его ключице.

— Прости меня, — шептал Дитер, и каждое слово вибрировало у меня под ладонями, отдавалось в рёбра, в самые кости. — За каждое слово, что я тебе сказал тогда. За каждый пролитый бульон. За всю боль, которую я тебе причинил… Всё это время ты удерживала меня на грани жизни и смерти, не давая мне уйти. Я думал, что это навсегда. Что я никогда не стану прежним. Что мне уже ничего не поможет… И хотел, чтобы ты перестала мучиться и страдать. Перестала тянуть меня, кормить, продлевать мою жизнь. Я думал, что отпускаю тебя. А оказалось, что просто резал нить, за которую держался сам.

Я не могла говорить. Только всхлипывала, вбирая в себя его запах, его тепло, тяжесть его рук на моей спине, которые больше не сжимали, а удерживали.

Он отстранился лишь на шаг, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза цвета штормового олова смотрели на меня. И я впервые увидела в них застывшую влагу слёз.

— Я хочу, чтобы ты была моей женой, — произнёс он, и голос дрогнул, но не от слабости. От напряжения струны, которая вот-вот лопнет. — Ты… Ты ждала тогда, что я предложу тебе. Не бабушка. Не дедушка. Я.

Его рука скользнула во внутренний карман.

Он достал коробку. Не бархатную, не парадную. Из тёмного, грубо отполированного дерева, с серебряной инкрустацией, стёртой до блеска частыми прикосновениями. Крышка откинулась с тихим щелчком.

Внутри лежало кольцо. Не