она приходит следом. Взбирается на кровать, скидывает рубашку и прижимается к моей спине. Ладони ложатся на грудь, теплые пальцы скользят ниже.

— Прости. Не хотела тебя злить, — шепчет она в кожу между лопатками.

Я вздыхаю. Вина давит в груди. Не должен был осекать ее, но я не готов открывать те страницы прошлого, где застыло поражение. Не хочу, чтобы она увидела во мне несостоявшегося и усомнилась в своих мечтах.

— Оставим, ладно? — прошу тихо.

— Ладно, — шепчет она и скользит ладонью ниже, обвивая меня теплым кольцом пальцев.

Я резко втягиваю воздух. Тело напрягается.

Она отстраняется, разворачивает меня на спину, шепчет у губ:

— Сними шорты.

Я подчиняюсь, забывая обо всем. Мысли тонут, их смывает новой волной.

Вера опускается, прижимается коленями к моим бедрам и наклоняется ко мне. Губы касаются губ, дыхание жаркое. Ее запах, ее тепло, ее движения — все сливается, стирая тревогу, слова и тьму.

Остается только этот миг между нами — чистый, живой, настоящий, как дыхание озерного ветра за окном.

— Останься на завтрак, — говорю я, притягивая Веру за руку и прижимаясь губами к ее плечу.

— А ты вроде говорил, что я и есть твой завтрак, — усмехается она, расчесывая влажные волосы. — Или соврал, чтобы заманить в душ?

— Соврал, — признаюсь я, чувствуя, как внизу живота снова поднимается голод по ней. От одного ее запаха у меня съезжает крыша.

— Ну что ж, честность зачтена, — говорит она с лукавством. — Чем кормить собрался теперь?

— Йогуртовым парфе.

— Серьезно? — поднимает брови, явно не верит.

— А почему бы нет?

— И фрукты слоями?

— Конечно. В этом вся суть.

Я встаю и легонько хлопаю ее по ягодице, проходя к кухне.

— А йогурт какой?

— Ванильный! — кричу из-за угла, и в этот момент в кармане вибрирует телефон.

Достаю — экран мигает: «Мама».

— Алло?

— Родион, доброе утро, — слышу тихий голос матери. И что-то в интонации сразу настораживает: у меня сжимается живот.

— Доброе, мама. У вас все нормально?

Вера подходит на цыпочках — настороженный взгляд, брови опущены. Она тоже чувствует: что-то не так.

— Тут и отец, — продолжает мать. — Поздоровайся, Стас.

— Привет, сын, — доносится хрипловатый баритон из динамика.

— Привет, папа. У вас все нормально? — спрашиваю я, стараясь не выдать тревогу.

— Нам нужно поговорить, — говорит мать. — Это важно.

Я на мгновение прикрываю микрофон ладонью и поворачиваюсь к Вере:

— Мне надо выйти на пару минут. Не уходи далеко, ладно?

Она кивает, натягивает сандалии и улыбается:

— Прогуляюсь до дороги и обратно. А потом все-таки попробую твое парфе.

— Иначе нельзя, — пытаюсь улыбнуться в ответ.

Когда дверь тихо закрывается за ней, я глубоко вдохну и снова говорю в трубку:

— Простите, что отвлекся. Неужели опять траты по счету беспокоят? — пытаюсь пошутить, но голос предательски дрожит.

— Нет, сын, — мать делает паузу. — Речь о твоем отце.

Холод пробегает по спине. В груди становится тесно, ладони потеют.

— Что с ним? — спрашиваю и сам боюсь своего вопроса.

В трубке тишина. Давит сильнее слов.

— Мы не хотели говорить по телефону, — наконец говорит мать. — Но ты не скоро приедешь, а тебе нужно знать.

Пальцы белеют, когда я вцепляюсь в край стола.

— Мама… скажи прямо.

— У отца болезнь, сынок, — тихо произносит она.

Сердце глухо бьется. Руки начинают дрожать, а шум в ушах заглушает даже дыхание.

— Насколько серьезно? — выдавливаю я.

— Все началось несколько месяцев назад, — объясняет мать. — Ему стало хуже еще до того, как мы закрыли кофейню. Думали — суставы, травмы. Отдых, пенсия, и все наладится. Но врач потом сказал… — голос срывается, в трубке слышу ее всхлип. — Это рак костей, Родион.

Мир замирает.

Шум за окном — ветер по веткам, далекое мычание коров, утро Карелии — отходит куда-то, растворяется. Остается только боль и сдавленное горло, будто воздух вдруг стал тяжелым.

Провожу рукой по лицу, закрываю глаза. Ладони горячие, виски мокрые. Все тело сковывает так, будто земля под ногами провалилась.

Я ведь только недавно начал дышать снова. Начал жить. А теперь…

— Что?.. — шепчу я, и слова звучат чужими. — Рак костей?..

— Да, сын, — подтверждает мать устало. — Мы сейчас не в отпуске. Мы в Москве, встречаемся тут с врачом, специалистом по лечению опухолей. Пытаемся начать курс.

Холод мгновенно проходит по телу.

— Почему… почему вы ничего не сказали? — выдыхаю я, и сквозь шок начинает подниматься злость.

— Следи за тоном, — вмешивается отец.

Голос дрожит, стал слабее, но упрямство в нем прежнее.

— Мы не хотели тревожить тебя, — едва слышно говорит мать. — Не знали, насколько все серьезно. Думали, если убережем от правды, может, обойдется, и тебе не придется жить в страхе. Потом узнали про доктора Ивина — говорят, у него лучшие протоколы. Но лечение частное, дорогое. Поэтому я и разместила объявление о кофейне, — голос снова дрожит. — Хотелось поднять дело, чтобы у нас была хоть какая-то поддержка, когда вернемся в Янишполе.

Я прикрываю лицо ладонями.

— Господи…

— Но все оказалось хуже, — продолжает мать. — У отца несколько опухолей. Делали биопсии. Часть можно лечить, но та, что в тазу, большая и уже дала метастазы. Доктор сказал, что… — голос обрывается рыданием.

— Я умираю, — говорит отец тяжело и спокойно, будто сам себе приговор зачитывает.

Слово обжигает изнутри.

Умираю.

Я застываю. Не больно — глухо, с треском внутри.

Рак. Опухоли. Смерть.

Сознание мечется, цепляется за одно: зачем молчали?

— Вы должны были сказать раньше, — выдавливаю я сквозь зубы. — Я имел право знать.

— Это наше решение, — вмешивается отец тем же глухим тоном.

— Решение?! — срывается у меня. — Ты мой отец! Это не «решение». Ты обязан был сказать, что болен, что тебе нужна помощь… что ты умираешь!

— Родион, — голос отца становится строже, но не громче.

— Ты месяцами знал! — не слушаю я. — Я спрашивал перед поездкой, все ли нормально, а ты мне в глаза врал!

— Мы хотели уберечь тебя, — пытается вмешаться мать. Ее слова мягче огня, но все так же бессильны. — Не хотели пугать, пока не убедимся, насколько все плохо.

Я сжимаю кулаки до белых костяшек, губы дрожат.

— Уберечь? От того, что я вас люблю? Что должен знать? — голос хрипит. — Вы хоть на миг подумали, что я мог помочь? Для этого же семья и есть. С кофейней помочь, с деньгами, чем угодно!

— Ты сам ясно дал понять, — перебивает отец, — что не хочешь к этому делу иметь отношения.

Я замираю. Потом смеюсь глухо, сухо.

— Люди меняются, — говорю тихо, но жестко. — Сильно меняются. Только ты слишком упрям, чтобы это увидеть. Уперся в свою картинку, где я — предатель, и не хочешь признать, что