за днём становился важной частью её жизни. На прошлой неделе помог с идеями по новому заказу. А в понедельник сопровождал Миру на деловую встречу. Он не только внимательно выслушивал её вечерами, но и с энтузиазмом вникал в нюансы её работы. И Мире, казалось, что Лев был искренне рад становится этой важной частью, быть для неё опорой.

Мира шла рядом со Львом по улице, грела руки в карманах пальто, и вдруг стала замечать, как ложился свет от украшенных к празднику витрин на снег.

Ей нравилось, как Шаховской говорит, и как молчит, она могла молчать с ним о чём угодно, и не считала нужным заполнять возникшую между ними тишину, как боялась ещё в двадцать пять лет, что её спутник решит, что ей скучно. Со Львом она ничего не боялась. Они были слишком взрослые, чтобы играть в неуверенность или носить нелепые маски. Он не обещал звёзд, не клялся в любви, просто держал руку чуть крепче на перекрёстке, где было скользко, подавал руку на ступеньках, и это было честнее, всех признаний, которые она слышала лет за двадцать. И весь этот блестящий, шумный, немного нелепый в своём рождественском наряде Петербург существовал, кажется, только для них двоих. И Мире, впервые за долгое время, совсем не хотелось, чтобы декабрь заканчивался.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал Лев однажды вечером, когда они гуляли по центру города и любовались огромной ёлкой в сердце ярмарки, — я благодарю судьбу за нашу встречу.

Мира прижалась к его плечу. Ярморочный глинтвейн грел ладони сквозь бумажный стаканчик, в кармане пальто было тепло от свёртка с жареными каштанами, а в груди расцветало простое человеческое счастье, и Мира про себя назвала его «цветиком-семицветиком».

— И я рада…

— У меня есть кое-что для тебя. — Они остановились у фонтана, выключенного на зиму, но с установленной на нём светящийся огнями композицией новогодних саней и быстроногих оленей, — Небольшой подарок. Он идеально обозначит наш новый этап. Я осмелюсь так думать.

Шаховской достал из внутреннего кармана светлой стильной парки маленькую коробочку в форме крохотной восьмиконечной звезды.

— Лёва… Что это?

— Открой и увидишь.

Мира медленно приподняла крышку.

В свете праздничных гирлянд на тёмном бархате лежало кольцо. Изящное, из тёмного металла, с затейливым узором, переплетением ветвей лиственного и хвойного дерева, инкрустированным тончайшими золотыми нитями.

Праздничный шум площади, смех, музыка из динамиков, гомон ярмарки, всё разом ушло куда-то за толстое стекло. Мире, показалось, что она оглохла и не слышит больше ни звука.

Она знала это кольцо. Узор из переплетающихся ветвей. Тёмный металл с золотыми нитями. Это кольцо было на рисунке в её старом альбоме. И его же надевали ей на палец во сне, у алтаря чёрного дворца, под пение хора на забытом языке.

— Лёва, милый. — Голос Миры дрожал, и коробочка ходила ходуном в руках. — Откуда у тебя это кольцо? Оно… оно точь-в-точь такое, как то, что я видела в своих снах.

Глава 26. Последняя ночь

— Мира, это фамильное украшение. — Лев осторожно забрал коробочку из её дрожащих рук и сам вгляделся в узор. — От моей бабушки по материнской линии. Она всю жизнь собирала антиквариат, увлекалась историей. Привозила удивительные вещи из поездок по Восточной Европе ещё в советское время. Узор вполне мог перекликаться с тем, что вы видели в архивных документах. Переплетение ветвей — это универсальный мотив, как знак бесконечности. Неразрывная связь в вечности. Он есть и у славян, и у скандинавов, и у кельтов.

Объяснение звучало разумно. Как всегда разумно и подробно до мелочей. И почему-то это всё ещё ужасно раздражало Миру. За последний месяц она, кажется, научилась видеть мистику буквально во всём, и вот когда ей казалось, что всё наладилось, она опять сорвалась, и на кого? На человека, который хотел сделать ей предложение. Бывают ли дни хуже?

— Прости. Я слишком остро отреагировала. Просто сходство показалось мне… пугающе точным.

— Ничего страшного. — Шаховской мягко протянул коробочку обратно. — Хочешь, расскажу историю этого украшения? Иногда земное происхождение вещи, становится лучшим лекарством от мистики.

И Лев всё обстоятельно рассказал про путешествия бабушки по Европе, про то, как она месяц жила в глухой деревне за изучением ремёсел и записью народных преданий.

— Я подумаю над твоим подарком, — мягко сказала Мира, когда Шаховской закончил говорить. — Прости, что не могу принять его сразу. Слишком много всего случилось, чтобы я была готова к такому шагу немедленно.

— Понимаю. — Лев убрал коробочку в карман. — Кольцо подождёт столько, сколько нужно. Мне важнее твоё самочувствие, а не поспешное согласие.

Вечер закончился мирно, казалось, Лев не умеет обижаться вовсе, и он скрасил случившуюся ситуацию прогулкой и разговорами о совместных планах на праздники. Мира больше молчала, потому что тонкая заноза настороженности, всё ещё не хотела покидать её сердце. И Мира ловила себя на том, что все её мысли возвращаются к Марку. К скверу. К его словам о лице, которому улыбаются. К печали в его чёрных глубоких глазах. «Такие глаза не врут», — думала она, продолжая смотреть и улыбаться Льву.

Уже будучи дома Мира несколько раз набирала тот странный неизвестный номер, сама не зная, что скажет, если ей ответят. Шли длинные безответные гудки. А спустя пару дней не стало и гудков, женский голос сообщил о недоступности абонента.

Но Марк неожиданно появился сам, вечером, когда она уже запирала мастерскую.

Он стоял у фонаря, там же, где в самый первый вечер, и Мира поняла, что что-то не так, раньше, чем увидела. Марк держался рукой за фонарный столб, как держатся за опору на скользком льду.

— Марк? — Она подошла, разом забыв обо всех решениях к нему не подходить. Вблизи мужчина выглядел ужасно, смертельно больным. Серая кожа обтянула острые скулы, под глазами лежали чёрные тени, и казалось, что на месте глаз, у него две огромных чёрных дыры. Черты его лица словно утратили былую резкость, и стали походить на карандашный набросок, по которому провели ладонью. — Господи. Что с вами?

— Ничего непоправимого. — даже голос охрип и звучал так, как будто на грудь мужчины поставили что-то тяжёлое. — Мира. Я пришёл просить всего одну ночь. Сегодня тебе нельзя оставаться одной. Ни дома, ни у… — Марк не договорил. — Ни у кого. Одна ночь. Потом я исчезну из твоей жизни, обещаю.

— Что значит — исчезнете?

— Пожалуйста.

Мира так и не смогла объяснить почему она согласилась. Не Соне, подруге она предпочла об этой ночи не рассказывать вовсе. Себе же она