которые, между прочим, вовсе не так невинны, вроде бы никак не соотносятся с укладом деревушки, где жизнь идет по веками заведенному чину и где парни, естественно, больше думают о том, как бы полапать ядреную красотку, чем записываться в рекруты. С появлением Фанфана смысловая нагрузка антитезы — дурацкая война и сельское житье-бытие — ляжет на его плечи.

В военный кордебалет он попадет по чистой случайности — просто иначе было не избавиться от Марион и ее папаши, радостно выпихивающего замуж свою дочку за первого встречного. Впрочем, рекрутом Фанфан оказывается не по одной случайности. Ведь по дороге к нежданно свалившемуся венцу Фанфан встречает полногрудую, черноглазую красотку Аделину (Джину Лоллобриджиду, тогда еще плохо известную французам), дочь сержанта Лафраншиза, которая, погадав по руке Фанфана, предсказывает ему блистательное будущее, мундир с галунами, чин капитана, богатство, а впридачу брак с королевской дочерью Анриеттой. Только потом Фанфан узнает, что не одному ему Аделина наобещала с три короба, однако, в отличие от остальных новобранцев, Фанфан нимало не смутился. С комичным простодушием поверит он в свою путеводную звезду, невзирая на насмешки и всеобщее неверие. Фанфан чувствует в себе силы устроить собственную жизнь так, чтобы она была ему по плечу, соответствовала его природным дарованиям, смекалке и отваге. Фанфан бросится со всех ног к армейскому зазывале, мигом подпишет контракт, станет под знамена Аквитанского полка — сделает первый шаг «творца собственной судьбы».

Фанфан Жерара меньше всего похож на фольклорного героя, которого жизнь осыпает своими щедротами «по щучьему веленью», — он не ждет на печи, как Иванушка-дурачок, пока судьба, умилившись его несказанными, неоцененными добродетелями, ниспошлет ему удачу и славу. Он поистине кузнец собственного счастья. Что и говорить, подвиги Фанфана, конечно, сказочно несбыточны, авантюрны, окрашены иронией. Эта авантюрность сюжета связана с фольклорными источниками — ведь сам герой сродни персонажам легенд и народных песен, такой же популярный, как король Дагобер, матушка Мишель или малыш Руссель.{45} Близок он и д’Артаньяну Дюма, но, точнее всего, Фанфан в фильме — вековая, взращенная народным сознанием мечта об удальце, который один на один вступает в борьбу с миром за свои права и добивается триумфа. Фанфан — чудо, воплощение галльской удали и французского духа, и эту коллективную мечту Жерар Филип облек в идеально достоверную форму.

Тема Фанфана — человека, хозяина своей судьбы — была близка Жерару — актеру и человеку. Она звучала в его Родриго, в шевалье Анри, в собственной его жизни, активной до предела, насыщенной токами бурной деятельности. В Фанфане эта тема обретает мажорное звучание.

Фанфан верит в себя. Это самое главное. В своей жизни он руководствуется простыми, почти элементарными заповедями: помогай слабому, наказывай негодяя, не спускай злу. В нем бьет ключом нестреноженное, неиспорченное природное начало, сама жизнь в своем прекрасном и неостановимом течении. Поэтому жизнь мира, в котором оказывается Фанфан, он хочет выстроить сообразно собственным законам, которые и приведут его к удаче.

Сила Жерара Филипа заключается в том, что он придает своему легендарному, весьма условному герою неповторимую безусловность индивидуальности. Он полнокровен, убедителен в каждом безрассудном действии, которые предписаны жанром «комического вестерна» об эпохе Людовика XV. Впрочем, обратимся к фильму.

Фанфан в фургоне, он связан, он под присмотром Аделины. Ему ничего не стоит удрать, избавиться от солдатчины, тем более что веревки уже им перерезаны, но он остается, потому что в армии ему должна улыбнуться судьба.

И Фортуна услужливо спешит со своими благодеяниями. Экипаж маркизы Помпадур и принцессы Анриетты окажется в лапах разбойников, придворная охрана в страхе разбежится, а сержант Лафраншиз предпочтет не ввязываться в опасную потасовку. Для Фанфана — это первый случай заложить фундамент своей судьбы. С криком распоров парусиновый верх фургона, он бросится на разбойников, и камера Кристиана-Жака в стремительном темпе примется жадно фиксировать на пленке подвиг Фанфана. Жерар дерется бешено, с неслыханной ловкостью и смекалкой. Драка, представленная набором комических трюков, которые опробованы и проверены в кино со времен Дугласа Фербенкса, в то же самое время нетрадиционна по существу. Она — не только демонстрация неправдоподобной верткости и боевого умения героя, не только превосходно выполненный дивертисмент, предусмотренный такого рода жанром. Благодаря внутренней теме Фанфана драка воспринимается как своеобразный бой судьбе, как самоутверждение героя, а его триумф при всей сказочности кажется естественным и законным. Благодаря Жерару эпизоды драк, обязательные в приключенческой ленте, не кажутся приевшимися, уже виденными. И не потому, что дерется он ловчее или лучше, чем это делали Дуглас Фербенкс, Эролл Флин или Жан Марэ. Триумфы Фанфана неожиданно оказываются подтверждением нравственной правоты героя. Налет фольклорного чуда растворяется во внутренней логике характера Фанфана. И это заслуга полностью Жерара Филипа.

В период съемок он много спорил с Кристианом-Жаком: тот хотел видеть Фанфана импульсивным, неспособным хладнокровно обдумывать поступки, следующим велениям сердца, а не разума. Жерар, напротив, видел Фанфана волевым, вполне сознательным, воздействующим на события, а не управляемым ими. Думается, правда в этом споре была на стороне Жерара.

Кристиан-Жак стремился к стилизации Фанфана под Зорро или Рио Джима, под д’Артаньяна или Робина Гуда. Жерар пошел на откровенный разрыв с традицией и придал своему герою «незаемные» черты. Свои «чудеса» (один справился с дюжиной разбойников) он воспринимает как должное, как доказательство собственной победоносности — он не движим желанием славы, которая сразу же откликнется мелодичным звоном золотых луидоров. От маркизы Помпадур и королевской дочки он захочет получить награду естественную — поцелуй (ведь он знать не знает, что перед ним августейшие особы), а подарок маркизы — серебряный, осыпанный бриллиантовыми звездочками тюльпан — он примет с мальчишеской радостью, как и свое цветочное прозвище «Тюльпан». Когда же ему скажут, что он целовался с королевской дочерью, Фанфан ни капельки не удивится и опять же примет происходящее за должное: ведь по предсказанию Аделины принцесса — его будущая жена, стало быть, судьба сдается на милость победителя.

Несколько иной тон в картине приобретает армейское житье Фанфана, а заодно и он сам. В эпизодах будней Аквитанского полка откровенно звучит ирония, которая поначалу проступает лишь в мелких штрихах, но постепенно набирает силу, так что финал картины превращается уже в недвусмысленный фарс.

Под знаком иронии оказывается весь военный быт: муштра под началом дурака и фанфарона Фьерабра, похожа на оглупленные балетные экзерсисы: «Согнуть, вытянуть, поставить», — обучает он рекрутов выделывать армейские батманы; капитан Аквитанского полка, дурашливый балаболка, для которого солдаты — «цветочная клумба», а главное качество в армии — легковерие.

На армейские нелепости Фанфан реагирует, как нормальный, здоровый человек,