Потом выползла наружу.

Моя машина — всмятку. А та, в которую я врезалась… Груда металла, дымящаяся на обочине.

Я подошла ближе. Заглянула внутрь.

Там кто-то был. Не двигался.

Я хотела открыть дверь, помочь, позвать на помощь. Но ноги приросли к земле. А потом я вспомнила глаза того парня в белой футболке. Вспомнила, как он смотрел на меня, умирая.

И я побежала.

Просто побежала прочь. Бежала, пока не кончились силы.

Добрела до круглосуточного магазинчика. Руки тряслись так, что я едва могла набрать номер.

— Антон, — прохрипела я в трубку. — Помоги. Я попала в аварию.

Он приехал быстро. Забрал меня. Уладил все, как он сказал. И я поняла: теперь я его должница. Навсегда.

— Те люди… — спросила я, когда мы ехали обратно. — Они… С ними все нормально?

— Все улажено, — ответил он. — Ты молодец.

Я не поняла тогда, почему он так сказал. Просто кивнула и отвернулась к окну.

Через несколько месяцев я сбежала.

Поменяла документы, поступила в медицинский, стала Амалией. Решила, что бежать далеко бессмысленно. Он все равно найдет. А у себя под носом, в соседнем городе, искать не будет. Кому в голову придет, что я спряталась прямо рядом с ним?

И четыре с половиной года это работало.

Я почти поверила, что свободна. Почти поверила, что могу быть счастлива.

А потом я встретила Демьяна.

Все сломалось.

Я сижу на кровати в своей комнате-тюрьме и вдыхаю через воротник его футболки. Той самой, что была на мне, когда Антон ворвался в нашу жизнь.

Демьян.

От одного этого имени сердце разрывается на куски.

Закрываю глаза и чувствую его руки на своей талии. Его губы на своей шее. Его голос, шепчущий, что я его девочка. Что он никогда меня не отпустит.

А он отпустил.

Он отдал меня брату.

Я знаю, что он не мог поступить иначе. Знаю, что правда, которая на него обрушилась, раздавила его. Знаю, что я — лицо его самого страшного кошмара. Та, кто сидела за рулем машины, убившей его семью.

Но от этого знания не легче. От этого знания внутри все скручивается в тугой узел боли.

Я вдыхаю запах футболки. Его запах. Теплый, родной, мужской. Тот, от которого у меня подкашивались колени. Тот, который стал для меня запахом дома.

Скоро его не останется. Как и напоминания о том, что я не сошла с ума. Что все это мне не приснилось: его глаза, его руки, его обещания.

Я прижимаю футболку к лицу и позволяю слезам течь. Тихо, чтобы не услышали за дверью.

Демьян.

Прости меня.

Я люблю тебя.

Но эти слова уже ничего не значат. Они остались там, в другой жизни, где я еще могла надеяться на счастье. А здесь, в моей комнате, есть только я, запах, который тает с каждым часом, и пустота, которая разрастается внутри, заполняя все, где когда-то была душа.

Глава 43

Две недели спустя

Демьян оказался прав. Мой брат связан с торговлей органами.

А теперь и я.

Мне тошно от себя самой. Физически тошно. Подкатывает к горлу каждый раз, от мысли, что мне придется делать. Но, поверьте, Антон умеет убеждать. И неделя, проведенная в холодном подвале на одной воде и корке хлеба, где на десерт меня ждали лишь побои, помогла мне многое переосмыслить.

Нет, я по-прежнему считаю своего брата чудовищем и психопатом. Но я не могу больше ему сопротивляться. Не в тот момент, когда у тебя за спиной отрезают крылья.

До встречи с Демьяном у меня был неимоверно огромный стимул и желание вырваться из этого ада. Потому что я знала: там, снаружи, меня ждет что-то лучшее, хорошее, настоящее. Я не знала, что именно, но верила — это существует. Эта вера грела меня все четыре года свободы.

А сейчас, когда мужчина, которого я полюбила всем сердцем, от меня отвернулся, я понимаю: лучше уже не будет. Мне больше не к чему стремиться. Незачем просыпаться по утрам. Незачем терпеть боль, когда бьют. Незачем вообще что-либо делать.

Душа в крошку. Ее невозможно собрать. Она рассыпалась в тот момент, когда Демьян сказал «уходи».

— Скальпель, — командует хирург.

Я протягиваю инструмент. Рука не дрожит. Интересно, это профессионализм или я уже настолько мертва внутри, что даже страх не может пошевелить моими мышцами?

Операционная грязная. Хотя и выглядит все стерильно. И все же здесь все грязное: стены, инструменты, халаты, люди. Особенно люди. Смотрю на хирурга — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и руками, которые, возможно, когда-то спасали жизни. Очевидно, что его привели сюда деньги. Антон платит ему за одну операцию больше, чем он был получил в государственной больнице за месяц.

На столе мужчина. Мигрант, кажется. Ему пообещали деньги за почку. Сказали, что все будет хорошо, что операция безопасная. Врали, конечно.

Я смотрю на разрез. На то, как хирург погружает руки в чужое тело. И чувствую только тошноту. Ни ужаса, ни сострадания — одна сплошная, выматывающая тошнота.

Брат стоит за моей спиной. Я чувствую его дыхание на затылке, чувствую холодное дуло пистолета, упирающееся мне между лопаток.

— Сейчас поучишься несколько месяцев, и наш оборот увеличится, — говорит он довольно.

— Я должна учиться в меде, а не тут.

— Практика лучше теории, — усмехается. — Ты же хотела стать хорошим врачом? Вот и станешь. Получаешь бесценный опыт.

Опыт. Какое красивое слово для того, чтобы прикрывать убийства.

Я знаю, как работает эта система. Люди брата вербуют «доноров». Ищут тех, кому некуда деваться — малоимущих, мигрантов, отчаявшихся, тех, у кого нет выбора. Антон действительно им платит. Но только если они остаются в живых.

А они остаются не всегда.

Если во время операции что-то идет не так, никто не борется за жизнь донора. Зачем? Орган уже извлечен, он поедет дальше по цепочке к тому, кто заплатил. А тело… тело утилизируют. И нет ни заявления в полицию, ни родственников, которые будут искать.

— Вот и все, сестричка, — брат убирает пистолет и похлопывает меня по плечу. — Я горжусь тобой.

Он уходит. Его шаги затихают в коридоре, и только тогда я позволяю себе выдохнуть.

К счастью, сегодня операция проходит успешно. Хирург довольно кивает, заканчивая основную часть.

— Доделывай. Шов.

Я подхожу ближе. Смотрю на разрез, который нужно зашить. На края раны, на кровь.

Руки не дрожат.

Внутри паника мешается с пустотой, но руки — отдельно. Они делают свою работу четко, профессионально, как учили в университете. Стежок за