а женщины в это время разбирались с провизией и проверяли, хорошо ли законопачены щели перед приходом больших холодов.

Танака направил лошадь вдоль шеренги домишек; теперь, когда цель была достигнута, силы совсем покинули его. Все тело ломило от боли и взывало об отдыхе, но Танака лишь скрипел зубами: самурай не должен обращать внимания на подобные мелочи. Он чувствовал, что его изможденная кобыла вот-вот упадет без сил: животное словно почувствовало, что выполнило свою миссию, и теперь спотыкалось на каждом шагу. Он был почти уверен, что лошадь не выживет, так как давно переступила грань крайнего истощения.

В центре селения находилась харчевня, которая при случае превращалась в постоялый двор для приезжих — в зависимости от того, соглашались их принять или нет. Естественно, самураев здесь принимали безоговорочно, хотя и не любили, как, впрочем, везде в Империи. Простой люд порядком устал от тирании самураев.

Танака дождался, пока лошадь поравняется с харчевней, натянул поводья и проверил, как там мальчишка — маленький попутчик все так же сладко спал. Вдруг они оба дернулись и вылетели из седла — это кобыла наконец-то поняла, чего от нее хотят.

Совсем обессилев, Танака некоторое время просто лежал на снегу. Как было бы приятно так и остаться, наконец-то отдыхая после дороги! Если бы не ужасный мороз, который пробирал до костей! Он с трудом поднялся на четвереньки, подполз к мальчику, поднял его и заставил себя встать на ноги. В дверь харчевни он буквально ввалился, а уже проснувшийся мальчишка все пытался зарыться в тряпки поглубже, беспокойно поблескивая из свертка полными беспокойства и смущения глазенками.

Хозяйка харчевни подоспела к двери, чтобы поприветствовать гостей. Увидев самурая, она удивленно округлила глаза и что-то пробормотала про себя.

Харчевня была хорошо знакома Танаке. Когда-то он был самураем этой деревни, только в то время нынешняя приземистая пышечка-хозяйка выглядела еще угловатой девчонкой-подростком. Ее мать была женщиной резкой и властной; вот и сейчас одного острого взгляда хватило, чтобы понять, что дочка во всем пошла в мать. Правда, увидев полузамерзшего ребенка, женщина сердобольно заохала:

— Скорее, заносите его вовнутрь! Так ведь и до смерти замерзнуть недолго!

Хозяйка немедленно крикнула взрослому сыну, чтобы он занялся лошадью, и закрыла за гостем тяжелую деревянную дверь.

Внутри харчевни почти никого не было — никто из мужчин в селении не мог позволить себе такую роскошь, как тратить впустую драгоценные относительно погожие дни. Трое единственных посетителей смерили Танаку недоброжелательным взглядом, но сразу же потеплели глазами, признав в чужаке ронина, и вежливо отвернулись.

Танаку трудно было не узнать по его одежде и непривычной в здешних краях смуглой коже. Теперь о его бегстве знал, наверное, не только Киото, но и вся Империя. Среди крестьян он слыл героем. В какую бы деревню он ни заезжал, жители стремились помочь ему и сбить с толку преследователей. Без такой поддержки он вряд ли смог бы выжить.

Отдав ребенка хозяйке, Танака устало побрел к очагу и повалился в глубокое кресло. Все тело горело от боли, словно в агонии. О том, чтобы снять доспехи, и думать нельзя было: из-за чрезвычайно сложной системы застежек даже в идеальных условиях на это требовалось около получаса. Впрочем, на лице Иэйасу Танаки не было видно ни следа переживаний: даже самурай, не имеющий господина, имеет собственную гордость.

Тем временем хозяйка усадила мальчонку подле очага и говорила ему что-то ласковое, утешающее. Тот явно ничего не понимал, но, впрочем, и не пытался избавиться от столь настойчивого внимания, только настороженно стрелял по сторонам темно-синими глазами.

Потом хозяйка вышла из комнаты и вернулась с чашкой дымящегося жаркого. Несмотря на то, что желудок давно мучился от спазм, Танака дал понять, что не голоден. Он не ел уже три дня, но распухшие пальцы все равно не смогли бы удержать деревянную ложку, а выглядеть дураком перед другими самурай не хотел. Зато его юный знакомец, обжигая рот, в мгновение ока расправился с едой. В это время на его лице появилось отсутствующее выражение, хотя мальчишка не забывал поглядывать на своего нового защитника, проверяя, рядом ли он. Хозяйка с неудовольствием и жалостью смотрела, как жадно уплетает ее маленький гость. Она, было, собралась пристыдить мальца, не умеющего вести себя за столом, но Танака заставил женщину промолчать, бросив на нее выразительный предупреждающий взгляд.

Дверь харчевни с треском распахнулась настежь, впустив внутрь облако холодного воздуха. В дверном проеме стоял сын хозяйки; в руках он держал седло и чересседельные сумки самурая. Пинком, захлопнув дверь, он бросил поклажу на пол и подошел переговорить с матерью. Тем временем Танаке удалось снять рукавицы. Он снял с поясной цепи два юаня. Медные монеты были увесистыми, с большим квадратным отверстием, вырубленным в центре, так что держать их в негнущихся пальцах было совсем даже не легко.

Хозяйка подошла к нему и взглянула на деньги.

— Не нужно, — резко бросила она. — Значит так, можешь остаться переночевать, но запомни, чтоб к завтрашнему утру и духа твоего тут не было!

Танака нахмурился.

— Значит так: в деревне теперь другой буси. И, хотя Горун Цзан достойнее многих, я полагаю, что он не сильно обрадуется, если тебя увидит.

Танака покорно кивнул. Завтра он отправится к Эканару — уж старый-то друг, точно примет его.

— Ты что — всю Зиму проторчать здесь собираешься? — голос у хозяйки был воинственным.

Самурай слабо кивнул.

Ладно. Думаю, мясо твоей кобылы пойдет в частичную оплату, — сообщила она. — Я имею в виду, если кто-нибудь спрячет тебя, понимаешь? И еще тебе придется работать.

Понимаю. Я знаю кузнечное дело, думаю, вам это придется кстати.

Какой-то миг хозяйка пристально разглядывала его.

— Хорошо, но это уж как Сайто-сан решит. Иди за мной, я покажу тебе твою комнату.

Танака взял мальчишку на руки и побрел за хозяйкой. Он чувствовал, что тело начинает понемногу оттаивать — только левая рука оставалась чужой. Иэйасу боялся худшего.

Тяжкие приглушенные удары пробудили Танаку от глубокого забытья без всяких сновидений. Сверкая во мраке белками, он попытался раскрыть глаза. Получалось с трудом. Затекшее тело ломило — Танака понял, что так и заснул в доспехах. Прошли еще несколько долгих секунд, прежде чем он понял, где находится. В дверь снова затарабанили, на этот раз весьма громко и нетерпеливо.

Собравшись с силами, он перевалился на бок; все мышцы и внутренности громко запротестовали, моля о пощаде. Наконец ему удалось подняться на четвереньки. В мутных багровых отсветах огня, мерцавшего в очаге напротив, Танака разглядел масляную лампу-ночник.