спустились ниже, к участку с плотным и потемневшим снегом. Колышки здесь торчали гораздо гуще. Очевидно, Юсупов успел прогнать землемеров с рабочими за пределы кольца, ориентируясь на мои старые наброски.

Остановившись на краю низины, я с удовольствием оглядел территорию, которой по весне предстояло превратиться в первородную грязь.

— Пожалуй, это место нравится мне больше всего, — произнес я.

— Выглядит на редкость мерзко, — констатировал Фигнер.

— В том-то и прелесть. На бумаге любая телега катится идеально. Зато в глине раскроются ее ходовые качества, способность проехать в пересеченной местности. Пройдет здесь — значит, механизм жизнеспособен. Встанет намертво — получим этот урок рядом с кузницей, избежав поломок на тракте под вражеским огнем.

Юсупов, судя по всему, уже вошел во вкус подобной логики.

— Изначально я планировал выровнять местность, — признался князь. — Позже передумал. Пусть остается гиблым местом. Так принесет больше пользы.

Я с искренним уважением посмотрел на молодого аристократа.

Фигнер был задумчив. Архангельское не казалось ему гнездом богатого рода. Думаю, это он понял.

Продолжая путь вдоль опушки, я явственно различал зарождающуюся двойную жизнь парка. Обыватель увидел бы здесь банальную перестройку. А вот знающий человек — подготовку плацдарма. Широкая просека между деревьями, замаскированная под прогулочную аллею, подходила для скоростных прогонов. Небольшое возвышение сбоку так и просилось стать наблюдательным пунктом. Дальний, едва тронутый край территории определялся как сектор для стрельб или отработки сложных маневров.

Шагая по хрустящему снегу, я радовался превращению Архангельского из абстрактного пункта в моих записях в нечто осязаемое. Помнится, расчерчивая лист на колонки «Тверь» и «Архангельское», правая половина казалась мне дерзостью. Но тем интереснее наблюдать за всем этим.

Масштаб проделанной Борисом работы откровенно радовал. Юсупов был хорош.

Двойная жизнь Архангельского пульсировала все отчетливее. Обыватель видел усадьбу с молодым сумасбродом, внезапно решившим перекроить парк под охоту, скачки и механические причуды. А для посвященных каждый клочок этой земли приобретал тактическое назначение.

На пригорке, откуда открывался превосходный вид на перелесок, высилась свежая деревянная вышка. Внизу сруб на массивных стойках. Угол взят грамотно, сектор простреливается взглядом целиком, на просторной площадке легко поместятся двое, совершенно не мешая друг другу.

Остановившись, Фигнер прищурился на строение.

— Охотничья?

— Разумеется.

Он коротко рассмеялся:

— Судя по всему, вас ждут весьма воинственные забавы.

— Барские развлечения, — я пожал плечами. — Заодно с этой верхотуры прекрасно видно движение цепи, потерю строя, сбитое дыхание и неумение использовать укрытия.

Князь взмахнул рукой, очертив солидный кусок территории:

— Отсюда как на ладони просека, лощина и дальний угол под стрельбы.

— Звук понесет на деревню, — заметил офицер.

— Обязательно понесет, — согласился я. — В имении богатого аристократа палят по птице и зайцам.

Чуть поодаль вытянулся длинный сарай с настолько тоскливым фасадом, что я мысленно зааплодировал строителям. Идеальное укрытие никогда не просит к себе лишнего внимания. Зато внутри вовсю кипела жизнь: стук топоров, отборная ругань, густой запах свежего теса, смолы и металла били в нос за десяток шагов до дверей.

— А каково назначение этого здания? — поинтересовался Фигнер.

— Казарма, — сообщил Юсупов.

Во время обратного пути к усадьбе Фигнер был еще более задумчивым, при этом не стеснялся задавать вопросы. Его интересовала пропускная способность распутицы для тяжелых орудий. Он высчитывал логистику скрытного размещения юсуповских людей, прикидывал схемы и методы защиты секретов от болтливой челяди.

Я выдавал короткие справки. Борис отвечал горячо, с размахом молодого хозяина, почувствовавшего вкус к большой игре.

Снова выбравшись на расчищенную аллею, я подвел черту:

— Тверь берет на себя металл, механику, кузни и охрану. Там — производство. Архангельское выступает в роли чистилища. Там вещь рождается, здесь — доказывает свое право на существование.

Метафора понравилась Юсупову, он улыбнулся. А вот Фигнер, окинув тяжелым взглядом изуродованные колеи, вышку, амбары, казармы, размеченное стрельбище, произнес:

— Передо мной спрятанный военный полигон.

Мы с Юсуповым промолчали.

Фигнер с интересом посмотрел на меня.

— Самое главное не в этом.

— И в чем же? — прищурился Фигнер.

— В людях, обладающих уникальными навыками. Карты, станки, деньги, даже самые толковые офицеры — инструменты. Без воли и грамотного распределения задач вся эта красота развалится при первом серьезном кризисе. Причиной станет банальная русская привычка завязывать всё на одного человека.

Непринужденно шагавший до этого Юсупов резко помрачнел.

— Ваше сиятельство, вы смотрите на меня, как на могильщика, — заметил я.

— Я пока жив, — огрызнулся князь.

— И слава Богу. Однако вы не можете быть везде, всему есть пределы прочности.

Пройдя несколько шагов в молчании, Борис растерял прежний задор:

— Объясните.

— Да все просто. Надо разгрузить с вас часть обязанностей. Да и негоже все тащить целому князю, невместно.

Борис фыркнул, оценив подкол. Он заметно оживился:

— Обрадуйте Александра Самойловича новостями о Толстом.

Я усмехнулся:

— Про Толстого умолчать действительно грешно.

— Граф тоже в этом участвует? — вскинулся Фигнер.

— Давно. — Борис рассмеялся. — Граф сколотил команду и гоняет ее до кровавого пота, распугав всех дворовых. Он называет это «опытом выживания».

О как. Так вот куда он все время пропадал?

— Толстой умеет выжигать из человека шелуху. Всю дурь и пустую браваду. Нам требовался человек, способный сколотить из щенков рабочую стаю. В этом ремесле ему нет равных.

— А Беверлей? — спросил Борис. — Он регулярно мотается из Твери. Успел проинспектировать людей, наладить санитарию, вколотить бойцам базовые навыки первой помощи до прибытия лекаря. Ругается, должен признать, ничуть не хуже Толстого.

— Беверлей уловил суть, — усмехнулся я. — Нам нужна медицинская служба. Чистота, кипяток, изоляция, регулярный осмотр, перевязки. Наши офицеры обожают воспринимать войну как красивый маневр, упуская из виду гной, лихорадку, грязь и вонь.

Юсупов, тонко почувствовав момент, заговорил гораздо тише:

— Мы способны научить людей стрелять. Обеспечим механизмы. Сколотим крепкий отряд. Наладим лекарское искусство. Однако одной детали все же не хватает.

— Какой именно? — Фигнер перевел взгляд на князя.

— Командира для особой войны, — ответил я. — Человека, способного работать глубоко и расчетливо. За пределами строя и красивых штабных реляций. Разведать, выкрасть, сжечь, бесследно раствориться в лесу до того, как противник успеет поднять тревогу.

Я очень надеюсь, что Фигнер не думает, что мы какие-то мятежники. Думаю, что он понимает абсурдность одного только предположения о таком.

Я задал главный вопрос:

— Александр Самойлович, мы просим вас войти в наш штаб и