среди этой шушары много. Да и не знал кроме него с Лёхой никто про этот остров…

Я сидел и вспоминал, как он тогда смотрел мне в глаза и говорил: «Жди. Я вернусь с новостями». Вернулся. Только не так, как я думал.

Старик рядом тихо сказал:

— Кто-то знакомый заложил?

Я не ответил сразу.

— Похоже, да, — выдавил я из себя наконец. — А я ему когда-то жизнь спас…

Он помолчал, потом хрипло усмехнулся разбитым ртом.

— Люди хуже, чем зверье в лесу. За тридцать серебряников мать родную продадут. Привыкай паря.

Я кивнул. С этим было трудно спорить.

Под навесом тем временем уже хорошо разогрелись. Голоса стали громче. Молодой что-то рассказывал, ржал сам с со своих шуток. Широкий жрал, шумно чавкая. Жилистый пил меньше, слушал больше. Этот был самый опасный. Не потому, что с ружьём. А потому, что умный.

— Утром, — донеслось от него, — ещё раз его качнём. За ночь созреет. Если не поплывёт — деда при нем кончим, всё равно старого в живых оставлять нельзя. Серый щегол ещё, труп увидит, на коленях умолять будет его в живых оставить, и сам нам общак в зубах принесет.

— Да он и так, по-моему, уже сдулся, — сказал молодой.

— Не-а, — ответил широкий. — Этот ещё держится. Такие с виду помятые, а внутри упёртые. Его ломать надо по полной.

Я слушал это и окончательно понимал: до утра они меня не убьют. Но утром — запросто. И егерю тоже не жить. Пьяные, сытые, уверенные, что у них всё под контролем.

Я шевельнул связанными руками. Верёвка сидела плотно. На старике тоже. У него шансов почти не было. У меня, если честно, тоже. Но сидеть и ждать, пока они допьют мою водку, дожрут мои припасы, а потом начнут меня резать, я не собирался.

Я закрыл глаза на секунду, стараясь не думать ни про Ильича, ни про Сяву, ни про то, какой же я был дурак. Оставалось одно. Дожить до темноты. Или до их полной потери осторожности. А там уже смотреть. Потому что, если я ничего не придумаю, утром меня действительно не станет.

Глава 17

Я сидел, прислонившись спиной к стволу, и понемногу проверял себя по частям. Нос забит кровью, губа разбита, под левым глазом наливалась тяжёлая тупая боль. Рёбра, кажется, целы, хоть один бок и простреливало при каждом вдохе. Руки затянуты за спиной крепко, на совесть. Не просто связали, а ещё и дёрнули пару раз, чтоб верёвка села глубже. Пальцы онемели, но пока слушались.

Старик рядом сидел, боком. Дышал с присвистом, но ровно. Не умирал. И это уже было хорошо.

Я тихо сказал:

— Слушай, отец… тебя как зовут?

Он молчал с полминуты, будто решал, есть ли вообще смысл знакомиться в таком положении. Потом ответил:

— Роман Лукич.

— Сергей.

— Да я уж понял, — хмыкнул он и тут же скривился от боли.

Мы опять ненадолго замолчали. Под навесом звякнула кружка, молодой заржал, как жеребец.

— Ты местный? — спросил я.

— Не то чтобы местный… — тихо ответил он. — Егерь я. По заповеднику. Озёра, протоки, острова — это моё. Уже лет двадцать. До этого в лесничестве был. А до того… до того много где был.

Он говорил негромко, с хрипотцой. Старый, но голос ещё крепкий. Не из тех дедов, что только возле печки сидеть умеют. В таком, даже побитом, ещё чувствовался стержень.

— Искать тебя будут? — спросил я.

— Не скоро, — сказал он. — Я и раньше по неделе на дальних озёрах пропадал. Тут народ привычный. Жена покойница уже не ждёт, дети в городе, у них своя жизнь. На кордоне подумают: ушёл по обходу, задержался. День, два, а то и три никто даже не дёрнется. Потом, может искать начнут.

— Хреново.

— А то ты сам не понял.

Я кивнул, хоть он этого и не видел.

— Как они тебя взяли?

Роман Лукич сплюнул кровь в траву, помолчал.

— На берегу у ближнего озера. Я там сети браконьерские снимал. Смотрю — машина чужая. Трое. Думал — обычные рыбаки, не туда заехали, таблички не увидели. Сейчас, думаю, пошумим, погоняю, и уедут они… А они ствол показали и сразу без разговоров в лодку. Сначала про остров спрашивали. Не про твой именно, а вообще — где можно человека спрятать так, чтоб не нашли. Потом уже местность начали описывать. Подмытый берег, сухая ива, плёс, узкая протока. Я понял, что знают они немало. Не пальцем в небо тычут.

— И ты вспомнил?

— Да не сразу. Тут таких мест полно. Но они меня полдня по воде таскали. Я им одно, другое показывал — всё не то. Потом уже сошлось. Я ещё был уверен, что на острове пусто. Думал, если и был кто, давно ушёл. Тут же никто не живёт, кроме птицы да комара. А вышло — ты.

Он повернул ко мне разбитое лицо.

— Прости, парень. Я не тебя им сдавал. Я место вспоминал. Думал, никого там нет.

— Да ладно, — сказал я. — Ты не при делах отец. Они б и без тебя, может, нашли бы. Или другого кого-нибудь притащили.

— Нашли бы не скоро, если вообще бы нашли — упрямо сказал он. — А я вывел. Значит, на мне тоже вина.

— Не выдумывай.

— Это ты не выдумывай, — буркнул он. — Я в войну такое уже видел. Там тоже всё начиналось с мелочи. «Не я выдал, я просто дорогу показал». «Не я стрелял, я только перевёл». «Не я сжёг, я просто приказ передал». А потом полдеревни в земле, и попробуй разберись, кто конкретно виноват.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Воевал?

Он помолчал, будто выбирая, сколько говорить.

— Воевал, — сказал наконец. — В Великую Отечественную. Сорок пятый застал. До самого конца дошёл. Потом ещё год служил, недобитков по лесам вылавливали. Мне семнадцати тогда было. Приписал себе год, боялся повоевать не успеть. Как и многие.

Под навесом снова захохотали. Паха что-то громко рассказывал про зону, молодой визжал от смеха. Некоторое время мы слушали, как под навесом трещит огонь и звякает посуда. Потом я спросил:

— Руки сильно пережали?

— Терпимо.

— Пошевелить можешь?

— Пальцами — да. Кистью — почти нет.

— Ноги?

— Тоже связаны, но не так туго. Они, видать, решили, что старик далеко не убежит.

Я ничего не ответил. Чего там старик, я и сам никуда не убегу, куда тут бежать? Вода кругом… Я снова попробовал верёвку. Медленно, без рывков, чтобы со стороны казалось, будто просто устраиваюсь поудобнее. Узел был не на