Кажется, в столицу, в Мариенбург? Их баронство находилось где-то в направлении Мемеля, и туда, хоронить Киселя, точно никто не поедет. Потому, похороны рыцаря решили провести в Пиньках на погосте их церковки. Генриха заодно тоже прикопать. А то таскают его бренные останки уже седмицу целую по стране туда-сюда. Даже то, что осень всерьёз накрыла Прибалтику, не сильно помогало. К новому гробу подойти было не просто, запах останавливал и желающих и обязанных это делать. Лошадь пугалась и отказывалась скорбную ношу тащить, вырывалась, не давала себя запрячь. Пришлось укрыть оба гроба, изготовленных Карлосом, накрыть попонами и завалить ещё сверху соломой. Получился воз со стогом. Только после этого Сонька сдалась и милостиво позволила хомут себе на шею надеть.

Как же Генрих оказался вновь в замке барона Зайцева? Явно божьим велением.

Иоганн, подойдя к мосту через речушку и, услышав там разговоры и ржание коней, совсем было в панику ударился. Со всех сторон вороги обложили. Пся кров! Он уже стал отступать назад к болотцу их, увлекая лошадей, нагруженных хабаром, и молясь про себя, хоть и был атеистом, чтобы кони не заржали, услышав ржание лошадей на мосту, когда именно это и произошло. Он ведь за уздечки тянул двух жеребцов, а там, сто процентов, кобылка какая крикнула: «Иго-го, налетайте жеребцы, вот она я какая-растакая»! Кердык! Оба его ведомых упёрлись и давая ржать на все лады, свои стати расхваливая и друг друга перекрикивая. Если честно, то хвалить было что. И не только это, но и рост и размер.

— Ай! Мать вашу! Капец нам. Не могли промолчать? — парень повернулся к мосту, всё одно не убежать.

Иоганн достал из-за пояса дагу, которую ему вернул тюфянчей, промыв в болотце, а потом травой почистив от конской крови. Достал, отпустил поводья и вытянул оружие в сторону приближающихся ворогов. Кому там ещё быть? А вороги ломились через редкий лес, прямо, не слезая с лошадей. Гады!

— Иоганн? — воскликнул первый ворог.

— Иоганн! Ты жив⁈ — обрадовался второй… помоложе.

Пацан бросил смотреть на кончик клинка и сфокусировал паникующие глазенки на ворогах, откуда-то его знающих. Вона чё! И не вороги совсем. Первый был десятником Семёном, а второй — сын Перуна Андрейка.

— Где вы, черти вас задери, были, чтоб вас порвало и полопало! — обрадовался парень.

Дальше проще, Иоганна отвели к мосту, и он поведал народу, что вот тут в четырёх сотнях метров идет сбор урожая, доспехи и мечи вовсю колосятся, а ещё приплод у коней лыцарских. Жеребятца. Даже уже ожеребились и подросли до приличных размеров, буланый один аж до метра восьмидесяти в холке подрос, великан не меньше их Рыжика.

Семён отправил десяток новиков на помощь страдальцам. Не, они уже не страдают. У них страда. А как называют тех, кто участвует в страде? Не страдальцы?

Сам же парень сел на мокрые доски, облокотился о новенькие, жёлтые ещё перила моста и закрыл глаза, пропуская мимо ушей все вопросы и попытки растормошить. У себя потормошите, после такой бойни и удирания по берегу. Только минут через пять, а то и все шесть с половиною, Иоганн открыл голубые свои глаза, глянул в серое дождливое небо и перевёл взгляд на серое, болезненное, лицо дядьки Семёна. Тоже после тяжёлых ранений не просто ему.

— Юрген убит, один кутилье ещё баронский и Петерс, слуга Юргена, а Карлос сбежал по дороге, сволочь. Может и второй кутилье уже помер. У него плечо разрублено и крови под ним полно. А ещё мы труп Генриха бросили в пару верстах от Пиньков или в трёх. У реки. Там и пушку бросили и доспехи. И телеги.

Семён информативную речь выслушал и спросил, потирая шрам на щеке:

— А с Марией что?

— Там. Жива. И вторая Мария жива, мать Герды. Датчанка, тоже жива. Фон Бок жив, Отто Хольте жив, Самсон жив. Где вы были, сволочи?!! Ты даже не представляешь, Семён, как нам тяжко пришлось! — слёзы в голосе прорезались. Это Ивану Фёдоровичу седьмой десяток, а испытания все эти свалились на плечи двенадцатилетнего пацана с его гормонами и слабым тельцем.

Семён подошёл к парню, поднял его с мокрых и грязных досок и, взвалив на плечо, донёс до Рыжика. А на том всё ещё тюки с добычей.

— Снимите, — двое новиков стащили, уронив, и забренчав железом, плащи с доспехами, и Семён усадил Иоганна в седло, — Тимка, проводи барона до замка. И скажи там, пусть кашеварят. Много нужно. И взвар варят. И пусть на плоту реку переплывут, нехай народ возвращается в дома. А Матильду и священников в замок.

Тимка — здоровый такой лось шестнадцатилетний, сын Петра, одного из послужильцев погибших боярина Зайца, кивнул, взгромоздился на жеребца, лишь немного уступающего Рыжику и, взяв того в повод, направил своего к Кеммерну.

Дальнейшее Иоганн так себе помнит. Выключили свет у него в голове. Вроде кружку с горячим питьём совали, вроде пил. Потом, кажется, Матильда с горьким питьём кружку у его губ держала. Потом… Потом, как Семён его двумя одеялами накрывал, помнил, как, свернувшись в комочек, дрожал. А потом больше ничего не помнил. Окончательно свет вырубили. Полный блекаут.

Событие четырнадцатое

Так или иначе, а повстанцы с литвинами сбежали к себе на юг. Семён считал, что это они напугали осаждающих Ригу партизан.

— Мы когда к Риге подходили, то столкнулись с отрядом небольшим. Повозки у них были с продуктами. Как ты их называешь? Фуризилы?

— Фуражиры, — запомнил ведь.

— Ну, фуразилы, так фуразилы. Мы их почти всех перебили. А те, что сбежали, я думаю, до своих добрались и ужасы им поведали об огромном войске. Это отряд наш. А иначе их свои прибьют за трусость. К нам сотню выслали. Но я же понимал, что так будет. Мы у моста засаду в кустах устроили и из луков с арбалетами их обстреляли. И эти сбежали. И тоже видимо раз в сто нашу силу увеличили. Ну и сбежали на следующий день жемайтийцы, а за ними и литвины убрались от Риги. А мы плюнули на всё и назад поскакали. Ну и Рыжика ржания я услышал. Вот так всё и было.

Иоганн сидел в гридницкой и попивал отвар, что ему Матильда заварила. Сама знахарка убралась уже из замка к себе в Кеммерн. Больных полно. Все простыли. Несколько дней под дождём, не имея возможности обсохнуть и