на тумбочке рядом с кроватью. Дергает, дергает. Тумбочка старая, поскрипывает, а все не отдает ящик.

Она падает на подушку, дышит, стонет, снова: «Бха-бху-быхх…» Шепчет:

— В больницу бы… Тишенька…

Тиша рядом ластится, тычет головой в подмышку, уговаривает:

«Не надо туда хозяйка, не надо. Когда ты в прошлый раз так говорила, понаехали белые люди, чужие, вонючие. Увезли тебя, оставили меня одного с этим. Этот злой, он еды не дает, он швыряет так, что долго потом болит внутри, лижи не лижи ударенные места. Да и ты худая оттуда пришла, все отлеживаешься, мало ласкаешь Тишеньку.

Ах, как хорошо было до этого! Жили мы с тобой, милая моя, душа в душеньку, сидели вечерами смирно, добро, ты бока мои шерстяные гладила, я тебе песни пел мурлычные. И звуки эти странные ты не издавала».

Хозяйка приподнимается, снова ящик дергает. Тот выдвигается чуть, на ладошку, а хозяюшке того и надо: чтобы ладошка пролезла и шуршащие штуки оттуда достать. Хочет она белые горошинки из них выдавить и проглотить, да дрожат руки, горошинки не выскакивают.

— Серёжа… Серёжа… — слабым голосом зовет она и снова на подушку падает.

Плачет бессильно.

Тиша шершавым языком ее щеку лижет:

«Не надо нам Серёжу, не надо больницу, не надо тебе штук этих белых. Лежи моя хорошая, отдыхай, песни кошачьи слушай».

Всхлипывая, хозяйка тянет руку к шнурку от лампы. Хороший шнурок, шишка на конце железная, ее так приятно лапой бить туда-сюда. Но сейчас хозяйка дергает шишку и свет гаснет.

Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая в платок густое и пахнущее кровью.

Тиша в темноте мигает, ложится ей на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.

— Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! — выдает хозяйка, трясется вся.

— Урр-мырр-мырр-мрр, — запевает Тиша.

— Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! — громко звучит в ночи.

— Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, — вибрирует в ответ.

— Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! — Грудь у хозяйки ходуном ходит.

— Мур-урр-мур. Мыррр. — И лапами мнет под ключицей.

— Гха-бхым! Кха-пхум. — Глаза у хозяйки закрываются.

— Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. — Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.

— Кхм! Кхм. Кхм. — И грудь слегка вздымается.

— Мыррррр-ырррррр-ыррррр. — Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.

— Гых. Кхм.

— Мыррррр. Мыррурррррр. — Котовья песня негромкая.

— Кхх, — колышется воздух.

— Муррк.

Тихо в ночи, спокойно.

Спит-поспит хозяйка, дремлет и Тиша на ее груди.

Утром белого человека позвали, да одного, нестрашного, не того, который увезет в неведомую «больницу», а того, что часто сюда захаживает. Запах неприятный от него, а сам добрый, знает его Тиша, встречает, хвост вверх держит.

Сидит белый человек, улыбается, трубки к хозяйкиной груди прикладывает, кивает.

— Надо же, какое у вас улучшение!

— Ох, и не говорите, Семён Иваныч! А вчера думала, что все: такой приступ страшный был, аж скорую не вызвать, так знобило, такой кашель, да с кровью. Весь платок измазала.

— А в легких чисто, как никогда! Видно, вы кризис перенесли, и дело резко на улучшение пошло. А там, надеюсь, и на ремиссию повернется.

В дверь заглядывает этот, зыркает злобно:

— Здрассьте. Ну, оклемалась?

— Да, нормально все, спасибо, Серёжа.

— Угу.

Этот уходит и шепчет за стеной: «Оклемалась, зараза. Я уж надеялся…» И плевок.

Хозяйка с белым человеком ничего не слышат, а у Тиши слух тонкий, кошачий.

Дверью пришлый не хлопает, закрывает за собой вежливо. Лежит хозяйка в кровати, улыбается, щеки румянятся. Чуется, что вскочить ей хочется, проверить легкость ног, да боится пока.

Плохо Тише, медленный он, лапами с трудом перебирает. Вымурлыканная болезнь внутри змеей сидит, травит потихоньку. Ну да ничего, ничего, выдавит он ее, только потерпит чуточку. Плетется к этому, о штаны его боками трется.

— Ты чего это, Огрызок, переметнулся?

Мурчит Тиша, натужно, громко. Добрый, смирный. Погонит этот — убегает быстро, пока не ударили, позовет — возвращается. Суп кислый налили — съел и тарелку вылизал, смотрит с благодарностью. Рыбу сухую соленую с хохотом в миску кинули — тоже съел, косточками захрустел.

— Я ж говорил, что ты кота зазря балуешь: курочки ему, печенки, корма хорошего. Вон, вишь, жрать по-настоящему захотел — так все слопал, не поморщился.

Рот у Тиши дерет от соли, пить охота, в лапах силы почти не осталось, но он все ластится.

— Ой, и правда, Тишенька, ты сегодня совсем меня забыл что-то.

Семенит Тиша украдкой, белым лбом под хозяюшкину руку тычется — и снова к этому под ноги.

А этот гладить не умеет, уши треплет, дергает больно, по носу щелкает:

— Что, Огрызок, признал, наконец, хозяина?

Терпит Тиша, жесткую ладонь в ответ лижет.

— А чего это ты на кровать ко мне полез? Нечего зверью по постели шастать!

Прыгает Тиша вниз послушно, бродит вокруг, намурлыкивает: «Пусти, пусти, добрый хозяин! Тепленький я, мягонький, убаюкаю тебя ласково, дорогого моего человека».

— Ладно, лезь. Но один раз, слышишь? У-у-у, Огрызок, морда наглая!

«Слышу-слышу, добрый хозяин. Конечно, один раз. Да я так, бочок погрею. Ну, вот лапку тебе на грудь сложу, лапку же можно?»

Этот бьет по выключателю рядом. Только кончик вонючей палки его светится красным. Потом и он гаснет. Темно, совсем темно. Лежит этот, пыхтит. Задремывает.

Тихо в ночи, спокойно.

Тиша глазами в темноте мигает, ложится весь на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.

— Муррк.

— Кхх, — колышется воздух.

— Мырр. Мррур. — Котовья песня негромкая.

— Гых. Кхм.

— Мыррррр-ырррр-ыррр. — Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.

— Кхм. Кхм. Кхм! — И грудь слегка вздымается.

— Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. — Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.

— Гха-бхым. Кха-пхум! — Глаза у этого плотно закрыты.

— Мур-урр-мур. Мыррр. — Тишенька лапами мнет под ключицей.

— Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! — Грудь ходуном ходит.

— Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, — вибрирует в ответ.

— Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! — громко звучит в ночи.

— Урр-мырр-мырр-мрр, — запевает Тиша.

— Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! — выдает этот и трясется весь.

Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая на пол густое и пахнущее кровью.

Мурлычет Тишенька.

Саша Нефертити

Приобретение

— Валерий Саныч, а вы уверены, что не хотите его восстанавливать? Как-никак историческое строение.

Виктор с сожалением оглядел старинную дачу. Деревянные башенки «под русский терем» казались пьяными шатунами, которые склонились друг к другу, решив пообщаться, а покоцанные окна с резными наличниками многоглазо смотрели кромками битых стекол. Молодой архитектор с надеждой повернулся к заказчику.

— Не стоит, Виктор, не стоит, — ответил тот.

— Может, как-то частично?

— Комиссия признала этот дом не имеющим исторической ценности.

Архитектор кивнул с почти бесшумным вздохом.

— Умм… Понимаю. Жаль, жаль…

Валерий заправил пальцы за ремень брюк, туго натянутый на животе, покачался на мысках сапог.

— Виктор… Я понимаю вашу профессиональную любовь к старине. Но,