только у вице-канцлера, графа Остермана, у которого мы заранее осведомились, когда он может нас принять. Здесь всегда нужно ездить шестериком, с бородатым кучером и форейтором, сидящим на правой передней лошади; скачут во весь опор, и лошади остаются запряженными с утра до вечера; кладут на козлы запас сена на целый день.

Мы обедали у г. Гальвеца, испанского посланника. Там было несколько дам. Русский обычай требует, чтобы мужчины им целовали руки, а затем они вас целуют или, по крайней мере, делают вид, что целуют: я еще не приспособился к этому русскому обычаю. Обед был хорош, и дамы, рядом с которыми я сидел, были очень разговорчивы…»

Мы видим, что граф Эстерхази, обласканный Екатериной, сразу вошел в петербургское придворное и дипломатическое общество, оказавшее ему самый радушный прием. Благосклонное отношение к нему императрицы оставалось неизменным и впредь во все время пребывания его в России, и постепенно он занял совершенно особое положение при русском дворе. Не имея никакого официального звания, он фактически считался как бы послом дружественной державы и пользовался совсем исключительными преимуществами. «Здесь нет ни одного посла, который был бы поставлен в более благоприятные условия, чем я, – пишет он своей жене две недели после своего приезда. – Императрица каждый день поражает меня своей любезностью, веселостью и простотой. Я веду переговоры только с нею и притом самым очаровательным способом. Вчера она сообщила мне все письма, написанные ею для отправки с курьером… Все министры говорят со мною о делах, но я ничего не делаю через них; императрица сама передает им все бумаги, а я вручаю их ей непосредственно. Она даже разрешает мне снимать копии с собственноручных ее заметок: этот способ действий, совершенно беспримерный, здесь всех удивляет».

С другой стороны, мы знаем, что граф Эстерхази был одним из немногих иностранцев, которому было дано Екатериной раз навсегда право обедать с нею за одним столом. Правом этим пользовались только кое-кто из русских высших сановников и вельмож, как Потемкин, Разумовский, Румянцев и некоторые другие. «Он в пять дней своего пребывания четыре раза был в Эрмитаже: обедал, ужинал и проч.», – пишет современный наблюдатель петербургской придворной жизни[30]. Императрица всячески проявляла свое милостивое расположение к представителю французских принцев. В начале ноября, когда все приемы при дворе были отменены по случаю кончины Потемкина, она пригласила его к обеду, на котором присутствовало всего восемь человек, и после того подарила ему великолепную шубу, «сделанную из меха маленького белого зверка вроде горностая, легкого как перышко, на подкладке из красного шелка. Ее оценивают в 1800–2000 рублей… Все меня поздравляли с этим ценным подарком и с милостью, оказанной мне ее величеством», – пишет Эстерхази своей жене, обещая, что он будет носить эту шубу только в редких случаях и постарается получше ее сохранить, чтобы со временем сделать из нее шубу, муфту и шаль для своей милой супруги. Вскоре после того ему становится известным, что императрица заказала для него еще одну шубу, этот раз на собольем меху, специально для того, чтобы кататься в санях. «Говорят, – прибавляет Эстерхази, – что она будет стоить более 4000 рублей».

По отношению к Эстерхази Екатерина проявляет удивительную заботливость. Заметив, что он кашляет, императрица посылает ему свекловичного сахару. Другой раз она через Зубова предлагает ему денег, думая, что он, быть может, находится в затруднительном положении ввиду того, что ему пришлось остаться в России дольше, чем он предполагал; Эстерхази отказывается, так как он пока еще не нуждается в средствах, но говорит Зубову, что в случае надобности обратится к нему с тем доверием, которого тот заслуживает. Наконец, зная, что Эстерхази очень нежный и любящий отец, Екатерина, в виде подарка на его рождение, приказывает зачислить его семилетнего сына Валентина корнетом в лейб-гвардии конный полк. В довершение благодеяния она приказывает изготовить для маленького корнета полное обмундирование, которое и было выслано ему с курьером вместе с грамотой за собственноручной подписью императрицы, и кроме того жалует ему 1000 червонцев.

Эстерхази в восторженном письме извещает свою жену об этой совершенно исключительной милости. В этом письме, чрезвычайно непосредственном, написанном под свежим впечатлением счастливого события, сквозит между прочим та практическая жилка, которая иногда сказывается в изящном дипломате, в особенности когда дело касается его семьи. «Чтобы получить правильное представление об этом назначении, – пишет Эстерхази, – ты должна знать, что здесь самые знатные дворяне должны пройти через звание унтер-офицера и производятся в корнеты лишь в порядке постепенности, достигая этого чина не ранее, как к тринадцати или четырнадцати годам, и что в конной гвардии из иностранцев состоят только сыновья германских владетельных князей, а из русских – сыновья знатнейших вельмож или особо отличившихся лиц. В этом полку числится только трое детей: маленький Рибопьер, отец которого был убит при штурме Измаила, а мать была десять лет тому назад фрейлиной императрицы; затем сын графа Шувалова, которому 14 лет, и Валентин… Это назначение не обязывает нашего сына прибыть в полк, а производство в полку такое быстрое, что через восемь или девять лет Валентин будет полковником, каковое звание нельзя потерять при переходе на другую службу и которое обеспечивает ему производство более быстрое, чем где бы то ни было в другом месте… Он, может быть, будет полковником в таком возрасте, в каком он при других условиях был бы подпоручиком, и к этому времени он будет иметь возможность перейти на другую службу (т. е. на службу другого государства) с тем чином, который он будет иметь в России…»

«Между нами говоря, – прибавляет Эстерхази, – 1000 червонцев пришлись очень кстати, потому что мои фонды сокращаются, а между тем трудно обращаться с просьбой к принцам, которые сами находятся в затруднительном положении».

Екатерина II. Неизвестный художник

С так называемым Малым двором, который по большей части пребывал в Гатчине, у Эстерхази в силу этого не могли установиться столь близкие отношения, но он и там был принят крайне милостиво. Он, единственный из иностранцев, был удостоен приглашения на бал, данный великокняжеской четой по случаю бракосочетания одной из фрейлин великой княгини, и за ужином сидел рядом с великим князем. И Павел Петрович, и его супруга любили с ним разговаривать о событиях, происходящих во Франции: «Они принимают искреннее участие в невзгодах нашей родины», – пишет Эстерхази. «Он одинаково хорошо принят при обоих дворах, – сообщает про него Ростопчин графу С.Р. Воронцову, – он проповедует деспотизм великому князю, объясняя, что все несчастья Франции произошли от излишней любви