пока не доходит до записи с камер наблюдения казино у нас под ногами.

Его тон ироничный. — Он всю ночь считал карты. Мужчины узнали его, но никто из них не совсем уверен, как с ним поступить. Уже не раз поднял по пятьдесят.

Ублюдок.

Эта гребаная ухмылка искривляет губы Люка, когда он поднимает бокал в камеру. Самоуверенный ублюдок.

Он ждет, пока я направляюсь к столу. Крупье быстро исчезает, когда я сажусь. — Почувствовал себя счастливчиком, stronzo?

— Очень. — Он крутит фишку между пальцами, подбрасывая ее в воздух. — Я был поблизости. Захотелось совершить небольшую поездку, чтобы осмотреть достопримечательности, и я решил нанести тебе визит.

Охуенно.

Мое тело напрягается, когда он откидывается назад, его глаза сканируют пространство вокруг нас. Мои люди здесь, держатся сзади и не подпускают к нам всех остальных. — Ты вывел все мои инвестиции или приберег часть этой наживы для моих конкурентов?

— У тебя нет конкурентов. — Затем Люк смотрит на меня. Позволяет маске упасть. — Я не мог позвонить.

Я медленно киваю. Никто из нас до конца не уверен, что отслеживает Маттео, за чем он следит, но наши основные телефоны — это верная ставка. У нас с Джио есть одноразовые телефоны, но у Люка не было их номера. — Я дам тебе контакты.

— В данный момент у меня нет телефона.

Когда я хмурю брови в немом вопросе, он пожимает плечами. — Я одолжил свой Стефано. Полагаю, он нуждался в нем.

Мой вдох — это внезапное осознание.

Я не разговаривал с Джио несколько дней, мы оба были поглощены своей частью подготовки. — Он использовал его, чтобы отправить чертежи Джио. Среди прочего.

Люк моргает, единственный признак его удивления. А затем его взгляд становится острее. — Итак…

— Скажи мне, зачем ты здесь, Лучиано. — Мой голос тверд, даже когда я опускаю руку обратно в карман и сжимаю эту фотографию, как талисман на удачу. — Сейчас же.

Больше никаких игр. Больше не нужно прятаться за язвительными ухмылками.

Все это безразличие исчезает с его лица. — Я заберу оттуда Алессию в субботу, Данте.

В моих ушах раздается звон. Люк молча наблюдает за мной, его челюсть сжата.

Три месяца, и фигуры выстраиваются. — Тогда в субботу.

Шесть дней до того, как мы начнем войну, чтобы вернуть их.

Он вздыхает, когда я достаю фотографию из кармана. Пальцы Лучиано Морелли дрожат, когда он берет ее, в его взгляде появляются тени. — Она выросла.

Он замечает выражение моего лица. — В ту ночь, когда их забрали, Алессия была там. Мы с Кэт подождали, пока не убедимся, что можно двигаться. Нож Маттео спрятал у нее под одеялом.

Нож, который был так близко от моей дочери. Нож, который, по словам Джио, чуть не оборвал Люка жизнь. И эмоции в моей груди кажутся очень близкими к тем, что я вижу на его лице.

Я ненавидел его за это. За то, что он привел туда Кэт. — Зачем ты это сделал, Люк?

Он знает, о чем я спрашиваю. Его пальцы сжимают фотографию. — Однажды я дал Кэт обещание. Я сказал ей, что всегда буду рядом с ней, что никогда не буду пытаться удержать ее, преграждая ей путь.

Я бы никогда не отпустил ее, боролся бы с ней на каждом шагу, и она это знала. И Джио был бы таким же. Дом был не в той форме, чтобы куда-либо идти.

Люк встречается со мной взглядом. — И она пообещала мне, что в обмен всегда будет говорить, куда направляется. Я не нарушаю своих обещаний, В'Ареццо.

Она бы пошла туда одна, если бы не он.

Он опускает взгляд на фотографию.

— Я пришел сюда, — тихо говорит он, — чтобы ты знал, что нужно быть готовым отправиться за Кэт. Мы должны ударить их обоих одновременно, Данте. И потому что, если я не выберусь, есть вещи, которые тебе нужно знать.

Что бы мы попытались снова, если у него ничего не получится.

— Так или иначе, — говорю я, и мое горло сжимается, так чертовски сжимается, — я не могу представить, что это произойдет, Морелли.

Я начинаю понимать, что Лучиано Морелли ради них пополз бы по битому стеклу. Ради них обеих. И у меня нет слов, чтобы выразить ему, что это для меня значит.

Действительно семья.

Когда он встает час спустя, эта ухмылка возвращается на место, как маска. Его карие глаза блестят. — Следующим я планирую посетить «Белладжио». Просто, чтобы ты знал.

Это часть представления, на случай, если кто-нибудь обратит внимание.

Я протягиваю руку, и он крепко пожимает ее. — Ты же знаешь, что я скажу им, что ты придешь.

Люк фыркает. — Ты сильно недооцениваешь мои способности, если думаешь, что это остановит меня, В'Ареццо.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его. — Люк...

Я не из тех, кто поддается сантиментам, не совсем. Катарина — единственный человек, который, кажется, вытягивает их из меня. А теперь... и моя дочь тоже.

Но Люк напрягается, когда я обнимаю его, позволяя каждой частичке благодарности наполнить мою хватку.

— Grazie, fratello. (итл. Спасибо, брат)

День 100 — Доменико

— Buon compleanno, amico. (итл. С днем рождения, друг)

Стробоскопическое освещение мерцает над лицом Маттео, его коронки блестят. — Grazie, Лучиано.

Я с усилием сдерживаю стон боли, когда сдвигаюсь со своего места у стены. Вчерашний бой был сложнее обычного, мужчину за мужчиной вытаскивали на этот гребаный ринг, тыча в него пальцем. Все это часть празднования.

Люк отступает назад. Как обычно, он ничего не говорит мне. Но его взгляд задерживается на новых синяках. — Твой силовик выглядит немного потрепанным.

Должно быть, все действительно плохо, раз уж он это комментирует. Маттео поворачивает голову, чтобы посмотреть. Пожимает плечами. — Ничего такого, с чем он не смог бы справиться. Ему, блядь, нравится жажда крови. Не так ли, Росси?

Он не ошибается.

Мой мир сузился до представлений о вечеринках и драках. По крайней мере, когда я нахожусь на ринге, я могу дать волю дикой, горькой ярости, которая кипит у меня под кожей. Выпустить её, пока она не поглотила меня в урагане костей, крови и кулаков.

Это единственное время, когда я вообще чувствую себя живым.

Идеальный комнатный пес на поводке у Маттео, в конце концов.

Люк все еще наблюдает за мной. — Хорошо, что поводок натянут, не так ли?

— Интересно, нужен ли он вообще. — Они говорят обо мне так, как будто я, блядь, не стою рядом с ними. Маттео делает глоток из своего стакана. — Он хорошо приспособился, если