но острой дискуссии («А почему не в Невере? Можно было бы продать пару книг». — «В Невере и без нас есть где купить книги, зато негде купить солярки»), уже перед самым закрытием шлюза, причалили к берегу неподалеку от деревушки Апремон-сюр-Алье, спрятавшейся между излучин Алье. У Кунео там были знакомые, семья скульптора, жившая в доме на отшибе между рекой и деревней.

А отсюда, из «сада Франции», уже рукой подать до Дигуэна и ответвления к Центральному каналу, по которому они пойдут в сторону Роны и придут в Кюизери-сюр-Сей, книжный город на реке Сей, заявил Кунео.

Кафка и Линдгрен улизнули в прибрежный лесок поохотиться. Вскоре оттуда послышался возмущенный птичий гвалт.

Когда они втроем пошли по деревне, у Жана появилось ощущение, будто они попали в XV век.

Высокие деревья с широкими, развесистыми кронами, грунтовые дорожки, увитые плющом дома из желтого песчаника под красными черепичными крышами со скудными охряно-розовыми орнаментами, даже цветы в садах — все выглядело так, как будто они вошли во Францию эпохи рыцарских турниров и охоты на ведьм. Венчал эту деревушку бывших каменотесов маленький замок, стены которого закатное солнце окрасило в золотисто-багряный цвет. Гармонию старины нарушали лишь современные велосипеды — берег Алье оккупировали любители велосипедных прогулок и пикников.

— Долбаная буржуйская идиллия… — пробурчал Макс.

Они пересекли сад за старинной толстой сторожевой башней, утопавший в таких пышных и душистых бело-розово-алых цветочных облаках, что у Эгаре даже слегка закружилась голова. Огромные глицинии осеняли дорожки, превращая их в перголы, а посреди озера возвышалась одинокая пагода, добраться до которой можно было лишь по камням, торчавшим из воды.

— И что, здесь живут настоящие, живые люди или только статисты? — спросил Макс ехидно. — Это что, образцовая деревня-витрина для американцев?

— Да, Макс, здесь живут люди, которые чуть-чуть активнее сопротивляются реальности, чем другие. И Апремон уж точно не для американцев. Он для красоты, — ответил Кунео.

Он раздвинул большой рододендроновый куст и открыл укромную калитку в высокой старинной стене.

Они вошли в просторный сад с ухоженным газоном, разбитый перед задним фасадом роскошной виллы с высокими двустворчатыми окнами, башенкой, двумя флигелями и террасой.

Жану стало не по себе, он весь напрягся. Он уже не помнил, когда в последний раз был в гостях.

Подойдя ближе, они услышали бренчание пианино и смех, а когда пересекли сад, увидели голую женщину в шляпе, сидевшую на стуле под красным буком, перед мольбертом с кистью в руке. Рядом был мужчина в старомодном английском летнем костюме и пытался играть на пианино.

— Эй, красавчик с нарисованными губами! Ты умеешь играть на пианино? — крикнула женщина, увидев гостей.

Макс покраснел и кивнул.

— Ну, так сыграй мне что-нибудь. Краски любят танцевать. А мой братец не может даже отличить ля от си.

Макс покорно уселся за пианино на колесиках, изо всех сил стараясь не смотреть на ее грудь. Главным образом потому, что у нее была только одна, левая, грудь. Напротив, справа, краснел тонкий шрам, красноречиво свидетельствовавший о том, что на этом месте когда-то был ее пандан, такой же округлый, полный и свежий.

— Да ты не стесняйся, смотри. Так быстрее удовлетворишь любопытство, — сказала она и, сняв шляпу, предстала перед ним во всей красе: голый череп, покрытый невесомым пушком. Пораженное раком тело, отчаянно рвущееся назад в жизнь.

— А любимая песня у вас есть? — спросил Макс, с трудом проглотив смущение, удивление и сострадание.

— Есть, красавчик. Много. Тысячи!

Она подалась вперед, прошептала что-то на ухо Максу, вновь надела шляпу и, обмакнув кисть в красную кашу на палитре, выжидающе посмотрела на него.

— Я готова, — сказала она. — И называй меня Элайя!

Через несколько секунд зазвучала песня Fly Me to the Moon. Макс исполнял ее в красивой джазовой обработке. Художница работала кистью так, словно аккомпанировала пианисту.

— Это дочка Хавьера, — шепотом сообщил Кунео. — Она уже много лет, с самого детства, борется с раком. И слава богу, пока, как я вижу, побеждает.

— С ума сойти! Кого я вижу! Нет, вы только посмотрите на него! Сто лет ни слуху ни духу и вдруг на тебе — заявляется!

С террасы сбежала женщина, приблизительно одного возраста с Эгаре, и бросилась в объятия Кунео. У нее были необыкновенно веселые, смеющиеся глаза.

— Проклятый макаронник! Хавьер! Посмотри, кто к нам пришел! Твой маляр, могильных дел мастер!

Мужчина в потертых грубых вельветовых брюках и ремесленной блузе вышел из дому, который, как увидел Эгаре при ближайшем рассмотрении, был далеко не таким роскошным, каким казался издалека. Это был господский дом, лучшие времена которого — с золотыми люстрами и множеством слуг — давным-давно миновали.

Женщина со смеющимися глазами повернулась к Эгаре.

— Привет! — сказала она. — Добро пожаловать к Флинтстоунам.

— Добрый день, — ответил Эгаре. — Мое имя…

— Ах, оставим в покое имена! — перебила она. — Они нам здесь не нужны. Здесь каждого зовут так, как он хочет. Или в зависимости от того, что он может. У тебя, например, есть какие-нибудь особенные таланты? Или ты сам — что-нибудь особенное?

Ее темно-карие глаза искрились весельем.

— Я — крашу могильные памятники! — крикнул Кунео, который знал правила игры.

— А я… — начал Эгаре.

— Не слушай его, Зельда. Он — душевед, вот он кто, — сказал Кунео. — Его зовут Жан, и он может достать тебе любую книжку, в том числе и от бессонницы.

Кунео обернулся, когда муж Зельды похлопал его по плечу.

Хозяйка внимательнее посмотрела на Эгаре.

— Да? Ты и вправду можешь это? — спросила она. — Это было бы чудо из чудес.

На ее смеющееся лицо вдруг словно набежало темное облачко. Глаза устремились в сад, к Элайе.

Макс тем временем исполнял бурную версию Hit the Road, Jack для смертельно больной дочери Хавьера и Зельды.

«Зельда, наверное, страшно устала, — подумал Эгаре, — оттого, что смерть постоянно живет с ними в этом прекрасном доме».

— А для него вы… нашли имя? — спросил он.

— Для кого «для него»?

— Для того, что живет и спит в теле Элайи или только делает вид, что спит…

Зельда провела рукой по небритой щеке Эгаре:

— А ты, похоже, знаешь толк в смерти, а? — Она грустно улыбнулась. — Его зовут Лупо. Элайя назвала его так, когда ей было девять лет. Лупо — как тот барбос из комикса. Она представляет это себе так, что они с ним оба живут в этом теле, как в доме, на равных правах, как члены студенческой общины. Она с пониманием относится к тому, что ему иногда требуется больше внимания. И говорит, что, мол, ей так лучше спится, чем если бы она думала, что он ее разрушает. Ведь никто же не станет разрушать свой собственный дом, верно? — Зельда смотрела на