много такого, о чем раньше понятия не имел. Разве животные невинны? Род свой они продолжают так же, как люди, и они не делают ничего такого, о чем нельзя говорить другим... Или все же? Разве игра молодых щенят всегда такая невинная, и все же они ее не стесняются. А вот он должен стыдиться. Между ним и другими людьми словно бы встала стена, стена молчания...

И сегодня, на рождественском богослужении, пастор с кафедры скажет о том, сколь непорочны животные и что великий грех человеческий может искупить лишь Святитель, родившийся среди невинных животин. И он искупит, возьмет на себя лишь грехи тех, кто, идя на причастие, чистосердечно покается. Но ведь это невозможно сделать, если грех такой, что... о нем никому не скажешь...

После церкви, когда все вместе спели дома «Я спущусь к вам сверху, с неба», потом поели и подурачились на полу в соломе, мама вспомнила, что вспотевший после дороги Кырб теперь остыл и его можно напоить. Лаас идет. Ему не очень-то и хочется возиться в соломе, сегодня после церкви он стал каким-то задумчивым и благоговейным.

Деревенские окна, видневшиеся поодаль и находившиеся поблизости — один оконный глазок у Сааду, оконца в доме у Ванатоа и Уйеэлу, — залиты светом, огни будто звезды. Появились на небе и настоящие звездочки. Стоит такое безветрие, что ясно доносятся все, даже самые дальние, оклики и голоса рождественского вечера — все это слегка перебивается лишь сосредоточенным рокотом кийгариских рифов.

Лаас достает из колодца воду. Тяжести не чувствует, видно, стал посильнее, а в прошлом году еще не мог нести полную бадью. Да и в Уулураннаской школе он уже не самый слабый, как было раньше в деревенской. Приносит еще и вторую полную бадью. И только теперь Кырб касается губами дна.

Лаас гладит и похлопывает по сильной лошадиной шее, поднимает упавшее на пол сено.

— Чего же ты так? Смотри, половина еды под столом.

Кырб начинает хрупать. Старая Лехмик, которая должна отелиться на крещение, время от времени, пережевывая жвачку, громко вздыхает. А так в хлеву тихо. И овцы уже привыкли к огню рождественского вечера и спокойно спят.

Вдруг Лаас видит возле фонарного огня большие красивые глаза, улыбающийся рот и длинные светлые косы. Он стоит неподвижно, оторопелый, оцепенев от внезапной радости. Все вокруг исчезает — хлев, скотина, красноватый огонек фонаря, все тонет в свете этих удивительных глаз.

— Нийда! Нийда! — шепчет он столь тихо, что даже не слышит этого.

...Море шумит, белые крылья парусников огибают Кийгариский выступ, солнце рождается на востоке, поднимается в небо, искрящееся и чистое, и исчезает за морем, за многими морями, в той дали, где сияют Золотые ворота.

Лааса охватывает дрожь, он словно зачарованный делает шаг, другой. И сразу выступают стены хлева, потолочные перекладины. Кырб, Лехмик и овцы, солома, которая от мороза подоткнута под дверью.

Светлые косы и улыбающийся рот исчезли.

— Нийда! Нийда! — шепчет Лаас. Он в смятении. Посидев некоторое время тут же, возле стойла Кырба, он спрашивает себя, что же это было?

Вспомнился вычитанный где-то случай, как некоей англичанке однажды ночью привиделся ее брат, штурман парохода, который не так давно отправился в Австралию. Позднее выяснилось, что именно в тот момент, когда сестра увидела перед собой брата, он упал за борт.

И тут же Лаас видит Нийду в гробу, белую и обряженную, вся Уулураннаская школа провожает ее. Печальная песня, стонут церковные колокола. Он стоит возле открытой могилы — и слезы даже сейчас застилают ему глаза.

Неужели Нийда умерла? Это слишком ужасно — и он отводит от себя эту картину. Но разве не может быть порой, что если кто очень хочет кого-то увидеть, то появляется некое видение этого человека, в какой бы дали он ни находился.

...Почему должна Нийда, такая светлая и прекрасная, оказаться мертвой? Нийда, рядом с которой он так желает быть, чьей руки в школе ему иногда, словно бы невзначай, удавалось коснуться! Скорее Юула могла бы быть мертвой, тогда, возможно, он легче забыл бы все, что связано с ней. Если бы Юула умерла, он бы хоть немного освободился от ее проклятого запрета... Но Нийда! Нийда!.. Лаас вновь тихонько шепчет ее имя, поднимается и со страхом и радостью смотрит на то место, где она только что, будто наяву, стояла перед его глазами.

...Может быть, Нийде тяжко, вдруг над ней смеются — ведь она растет без отца... Уж он бы проучил тех, кто осмелится смеяться над Нийдой, пусть его самого изобьют за это хоть до полусмерти. Нийда — самая лучшая, она прелестнее всех.

Когда он медленно шел из хлева в дом, ему казалось, что и Нийда все время держится за дужку ведра, идет чуть впереди, но тут же рядом.

И в комнате, где все уже сидели за накрытым столом и встречали рождество, угощаясь кровяной колбасой и сигами и прочей вкуснятиной, Лаас не мог освободиться от наваждения. Бабушка рассказывает, как в старину, в далеком прошлом, справляли рождество, мама вспоминает отца, даже маленькая Малль что-то лопочет, и только Лаас, казалось, воды в рот набрал.

— Скажи, Лаас, хоть в рождественский-то вечер несколько слов! И как только учителя в школе вытягивают из тебя ответы! — удивляется мама.

— Если спросят, рассказываю то, что написано в школьных учебниках.

— У тебя на уме одни лишь книги! Но что ты сам думаешь?

— А что мне думать...

— Ты как... ну и скучно же станет с тобой когда-нибудь твоей жене.

Как запечатляется навсегда в сознании Лааса внезапно возникший перед ним в хлеву призрачный образ Нийды, так же навсегда въедаются в его память и эти мамины слова: «… ну и скучно же станет с тобой когда-нибудь твоей жене...»

* * *

...Корма лодки вскидывается на волну, спина Яана Ванатоа на переднем сиденье горбится и на мгновение скрывает от Лааса сеть. Затем Лаас снова видит эту серую, с вытекающей из нее водой сеть, куда застряло несколько рыбешек.

— Была бы хоть килька. Одна мелюзга и салака вперемешку.

— Этого можно было ожидать, тралом, поди, как метлой вымело залив.

И опять молчат мужики, море бьется о борт и временами с шорохом брызжет на просоленные одежды.

Лаас пристыл глазами к своей сети. Поймалось бы столько