сахар в крови необъяснимым образом придает мне уверенности.

— Знаешь, — начинает Камала, допивая кофе, — мы не так хорошо знакомы, но Паоло много о тебе рассказывал. Он к тебе очень привязан. И… я подумала, ты… Тогда вечером он изо всех сил бодрился, старался показать себя… ну… в лучшем свете. Но если честно, в последнее время он очень подавлен. Не хотелось бы говорить о депрессии, это пугающая мысль, но и сказать, что он просто грустит, было бы не совсем верно. Когда ашрам закрыли, из него словно вынули стержень. Это место спасало его в детстве. Паоло боролся за него до последнего — собирал пожертвования, работал с региональными и европейскими программами, устраивал фестивали, что угодно, чтобы убедить владельца участка… Но тот уже все решил. Не стал продлевать аренду и продал землю. Паоло до последнего надеялся, что община сможет ее выкупить, но, увы, цена была слишком велика.

— Понимаю… — В голову приходит мысль, что нечто подобное вскоре может выкинуть и мой арендодатель.

— Это был провал для всех нас, но для Паоло — настоящий удар.

Камала смотрит на стаканы, потом на пирожные и наконец поднимает глаза на меня.

— Он вдохновляет меня и поддерживает в моей скромной творческой деятельности, много возится с детьми и в огороде, но в основном сидит у построенного им самим очага и глядит в пустоту. Это разрывает мне сердце. Я все надеюсь, что это только период, стараюсь всячески его подбодрить, но ничего не помогает. Паоло как будто утратил веру… и это пугает меня сильнее всего.

У меня в голове рушится образ, который сложился прошлым вечером: друга, нашедшего свое счастье, мудрого человека, создавшего уютное и надежное гнездышко, где как будто не может случиться ничего плохого. Такое же, как в нашем детстве, тепло которого я вновь ощутила у них за ужином.

Есть ли на свете вообще человек, который никогда не переживал поражения — хоть в чем-то, хоть раз?

— Мне правда очень жаль… — Я накрываю руку Камалы своей. — Паоло такого не заслужил. Но ведь он такой мудрый…

Она улыбается:

— В чем-то да, а в чем-то — обычный человек.

Я не знаю, что сказать. Я рада, что он так любим, но от попыток найти решение у меня только голова идет кругом.

— Может, ты поговоришь с ним? — продолжает Камала. — Ты всегда была для него примером, и он так дорожит памятью о вашем детстве. Постоянно мне об этом рассказывает. Ты и твоя семья стали для него спасательным кругом на фоне его семейных проблем. Вы ему подарили чувство, что он принят, что есть место, где он может найти приют. Взрослея, он создавал и лелеял дом, открытый для всех, — ашрам, а теперь его больше нет, и Паоло чувствует себя потерянным. Он тебе так доверяет. Может, ты сможешь дать совет?

— Я? Да у меня самой все наперекосяк, Камала! С тех пор как отсюда уехала, я только и делала, что ошибалась. Знаешь, как это бывает: поставишь пятно на диване, а от попыток его вывести оно только разрастается и темнеет… И в какой-то момент остается только перетянуть диван, но ведь невозможно бесконечно натягивать новую ткань поверх старой… Вот и моя жизнь такая же. Я совершенно не подхожу для такого разговора. Меня едва ли хватит даже на то, чтобы просто подбодрить, а уж тем более на что-то сподвигнуть.

— Паоло говорил, что ты из тех, кто не сдается, кто борется до конца. И мне кажется, он прав.

— По крайней мере, так было раньше, — шепчу я.

— Может, пообедаешь с нами?

Я оплачиваю еще одну небольшую покупку, сажусь в машину и следую за Fiorino Камалы в сторону ее дома. По пути звоню Диане.

— Помнишь тот день с купюрами?

— Привет, Селена.

— Миллион лир банкнотами по тысяче.

— Насколько я помню, там было два миллиона. И не только по тысяче, были и по пять, и по десять.

— Ты уверена?

— Как можно такое забыть?

— Все эти глядящие на нас Монтессори…

— Да. День, когда мама ушла от папы. Или когда мы узнали об этом — думаю, размолвка у них случилась раньше. Я убежала в свою комнату и ждала тебя, но ты ушла куда-то одна…

— Да я же весь день тебя утешала.

— Не знаю… я помню только одиночество. Мы поговорили, но потом, гораздо позже, потому что в ту ночь отмечали Гуру Пурнима и тебе разрешили гулять до утра, а меня отправили спать. А на следующий день ты проснулась только к полудню, потому что вместо медитации выпивала с Майей и остальными. Ты меня утешала тем, что мама следует за своей мечтой, как когда-то это сделал папа, и что Милан станет для нас незабываемым приключением.

— Так и было?

— Не для меня.

— Папа тебе тоже присылает открытки?

— Нет, он звонит мне два раза в год. Я узнаю его по звонку… не знаю, как это объяснить, но так и есть. Просто знаю, что это он.

— Хочешь миндальных пирожных? — спрашиваю я.

— Перестань, а то я и правда приеду.

36

Сад у дома Паоло теперь выглядит совсем другим: разбросанные игрушки в сухой траве, подтекающий питьевой кран, забытая на тропинке тапка…

Я паркуюсь рядом с Камалой. Небо затянуто облаками, оглушительно стрекочут цикады.

— Надеюсь, тебя устроит что-нибудь простое… — с извиняющейся улыбкой говорит Камала, выходя из машины.

— Хватит и чая, — заверяю я. — Вообще-то Флора меня балует, я уже и не помню, когда столько ела.

— У тебя же свой ресторан?

— Ну да, — коротко отвечаю я.

— Есть свежие помидоры, огурцы и оливки.

— Идеально.

— Паоло, ты идешь? — кричит Камала в сторону очага.

Ответа нет. После третьего или четвертого оклика я начинаю волноваться, но тут мы замечаем его в огороде, согнувшегося над грядкой.

— Я тебя не слышал, — говорит он жене, поднимаясь на ноги, а потом замечает меня.

— Селена! — Он обнимает меня, обдавая запахом земли и трав, и смотрит, будто спрашивая, что я здесь делаю.

— Мы встретились в городе, и я пригласила ее на обед, — говорит Камала. — Пойду что-нибудь приготовлю. — И она оставляет нас наедине.

Нужно говорить, но я понятия не имею, с чего начать.

Паоло обводит рукой окрестные поля:

— Не успеваю скосить траву, как она тут же вырастает снова.

— Кажется, я знаю кое-кого, кто мог бы помочь, — отзываюсь я, захваченная неожиданной идеей.

— Спасибо, но мы сейчас на мели. Были кое-какие непредвиденные расходы. Если бы дети помогали… Но они предпочитают другие игры.