— На ужин? То есть за пределами этого здания?

— Да, — Цезарь смотрит на меня, явно размышляя, не совершил ли он ошибку. — Мы выйдем из пентхауса на несколько часов.

В моей груди борются надежда и подозрение. С одной стороны, выйти из этой комнаты, вдохнуть свежий воздух, увидеть других людей — это похоже на рай. Я никогда не была душой компании, но неделя, проведённая в этой комнате, где не с кем было поговорить, кроме Цезаря, его прихвостня Марко, а теперь ещё и бесполезного доктора, заставила меня немного помешаться и захотеть общения с людьми.

С другой стороны, мы говорим о Цезаре. Он ничего не делает без задней мысли.

— Почему? — Подозрительно спрашиваю я, прищурившись.

— Потому что ты сказала, что хочешь подышать свежим воздухом, — спокойно отвечает Цезарь. — И я хочу показать тебе, что дам тебе всё, что ты попросишь, Бриджит, если это в моих силах. Я также хочу показать тебе, какой могла бы быть наша совместная жизнь. Жизнь, которой ты будешь жить со мной.

Мы. Как будто в этом есть какое-то «мы».

Я киваю, потому что даже прогулка под присмотром лучше, чем ещё одна ночь взаперти в этой комнате. Даже несколько часов в компании Цезаря лучше, чем это... и, может быть, я придумаю, как сбежать. Мы будем на людях. В ресторане. Наверняка... наверняка у меня будет возможность, если я буду искать её.

— Хорошо, — говорит он с довольным видом. — Всё, что тебе нужно, в пакетах. Я забронировал столик на восемь. — Он смотрит на пакеты с едой, а потом на меня. — Пожалуйста, поешь, Бриджит, — говорит он наконец и выходит, закрыв за собой дверь.

Я голодна, хочу я в этом признаваться или нет. Я пока не трогаю пакеты и рассматриваю сэндвич, который он принёс. Он восхитительно пахнет: все ингредиенты сэндвича на толстом хлебе из закваски, с хрустящей картошкой фри и чесночным айоли, в который можно макать. Как бы мне ни хотелось, чтобы он не думал, будто мне нравится то, что он мне принёс, я всё равно ем, не в силах остановиться. Мне было трудно соблюдать голодовку. Во-первых, я не хочу навредить ребёнку и знаю, что мне нужна питательная пища.

Во-вторых, как бы мне ни было неприятно это признавать, я никогда в жизни не ела ничего подобного тому, что приносит мне Цезарь. Это невероятно вкусно, и если я когда-нибудь выберусь отсюда, то вернусь к дешёвым спагетти и бургерам из говяжьего фарша, купленного по акции.

Доев и выпив бутылку воды, я иду мыть руки и возвращаюсь, чтобы изучить пакеты с покупками. В них я нахожу поразительное количество, ну... всего, что мне может понадобиться для роскошного вечера, как и сказал Цезарь.

Внутри одной из больших сумок есть сумка поменьше, в которой, как я выяснила, есть всё необходимое для макияжа: тональный крем, консилер, тени для век, тушь и подводка для глаз, помада. Мне трудно поверить, что Цезарь сам всё это выбрал, скорее всего, он просто показал мою фотографию продавцу и попросил подобрать то, что, по её мнению, мне подойдёт. Но кто бы это ни сделал, он отлично справился. Обычно я не пользуюсь косметикой, но то, что лежит в сумке, похоже на то, что я выбирала в те редкие случаи, когда пользовалась: нейтральные тона и матовое покрытие.

Я достаю вторую, более объёмную сумку и откидываю папиросную бумагу, ощущая, как шёлк скользит по моим пальцам. У меня чуть не отвисает челюсть, когда я достаю платье.

Оно великолепное, из нежного кремового шёлка с цветочным узором в акварельном стиле, который выглядит так, будто цветы нарисованы. Бретели тонкие и хрупкие, вырез драпируется, а с одной стороны есть разрез, который, как мне кажется, будет очень высоким. Я долго смотрю на него, ненавидя себя за то, как сильно оно мне нравится. У меня никогда не было ничего настолько прекрасного. Это произведение искусства из ткани, и я почти боюсь его надевать.

Положив платье на кровать, я перехожу к следующей сумке. Я нахожу в коробке туфли… от Dior — пару нюдовых балеток с бледно-розовым жемчугом на мысках, образующим изящный цветочный узор. Я на мгновение задерживаю туфли в руках, стараясь не радоваться тому, что Цезарь не ожидал, что я буду носить каблуки. Что он, по крайней мере, уделил мне достаточно внимания, чтобы понять, что я не умею ходить на каблуках, даже если от этого зависит моя жизнь.

Я осторожно ставлю туфли на место и заканчиваю рыться в сумках. Я нахожу пару серёжек — фиалки из синей эмали с жемчужиной в центре и золотой окантовкой, и подходящее к ним коктейльное кольцо. Всё это прекрасно, всё это я никогда не представляла на себе, но хочу надеть, несмотря ни на что. Я откладываю украшения, ненавидя тот трепет волнения, который пробегает по моей спине при мысли о том, чтобы их надеть.

Я не девочка-припевочка. Я всю жизнь носила джинсовые шорты и комбинезон механика… но, глядя на роскошную одежду, обувь и украшения, разбросанные по моей кровати, я не могу не задаваться вопросом, как я буду выглядеть во всём этом.

Я также не могу представить, сколько всё это стоит. Для меня это, наверное, целое состояние, но для Цезаря, скорее всего, сущие пустяки. Пропасть между нами кажется ещё шире, когда я снова провожу пальцами по шёлковому платью.

Мне всё это безразлично, говорю я себе, но не могу отрицать, что мне любопытно. У меня никогда не было ничего настолько красивого, я никогда не носила одежду, которую не купила бы на распродаже или в комиссионном магазине. Каково это — надеть что-то, что стоит больше, чем арендная плата большинства людей?

Я скоро узнаю. В половине седьмого я принимаю душ, затем сушу волосы феном и трачу огромное количество времени на то, чтобы нанести макияж, нанося его лёгкими движениями, пока не почувствую, что всё получилось как надо. Я нахожу стринги телесного цвета в нижнем белье, которое Цезарь купил мне вскоре после того, как я приехала сюда, я всё ещё чувствую себя неуютно, зная, что он это сделал, и выхожу без лифчика, потому что я ни за что не смогла бы надеть его под шёлковое платье.

Когда я надеваю платье через голову, оно струится по мне, как вода, идеально облегая фигуру. Оно сидит на мне так, словно было сшито специально для меня, и, глядя на своё отражение в зеркале, я не могу поверить,