это не конспирация, а нормальный их жизненный уклад. И тогда, следовательно, никакие они не инопланетяне, а земляне, но сказочные. То есть, конечно, не сказочные, поскольку существуют, а реальные, и не земляне, а... а... А кто?..

Черт его знает — вот кто! По большому счету Сидорову было на это наплевать. Пускай хоть горшками назовутся, только бы его в печь не ставили, несмотря на козни Купоросова, в которых он не сомневался.

Подумав, что таить пробуждение не стоит, Сидоров встал и зашлепал по наборному паркету босыми ногами. На нем была длинная до пола рубашка с широкими рукавами, усеянная розовыми цветочками.

С некоторым опозданием — вполне извинительным, учитывая амнезию, вызванную сотрясением мозга при падении с Пегаса, — вспомнились полученные травмы. Присев, он придирчиво исследовал пятку и голеностоп, но следов вывиха и укуса не нашел. Голова, принявшая на себя все тяготы жесткой посадки, не болела, и вообще — в каждой клеточке ощущалось отменное здоровье. Он повеселел, сообразив, что здесь не обошлось без инопланетного врачевания. Инопланетяне, кто бы там они ни были и что бы там Купоросов им ни наплел, к нему все-таки благоволили: иначе чего ради укладывать на пуховики и тратить драгоценную живую воду?

Отворилась дверь под низкой притолокой, вошел отрок лет двенадцати, согнулся в поклоне. В иной момент Сидоров ограничился бы в ответ тем, что важно надул щеки, но тут — жизнь кое-чему научила его! — показал себя большим демократом. Отрок был усажен на край постели и допрошен с ласковым участием.

Звали его Кузькой, был он сирота при живой матери, многодетной, но одержимой синдромом Сатурна, а именно — тягой к пожиранию собственных детей. Кузька уберегся единственно потому, что родился тщедушным, к съедению непригодным. Мать бросила его в лесу и отправилась на гульбище. По счастью, в это время выехал поохотиться на кабанов с медведями царь-батюшка — приметил Кузьку в люльке под деревом и записал в свою дворню. Живет с той поры Кузька во дворце: ест-пьет, науки изучает — дюже приспособленный оказался к наукам. От матери у него парсуна осталась, но хранится она за семью печатями, потому что нельзя видеть Кузькину мать без риска для жизни. Никому, даже Кузьке. Сам Кощей ее вида страшится...

— А как же папаня твой? — бестактно спросил Сидоров.

— Нет у меня папани и не было никогда, — непонятно ответил Кузька. — Царь-батюшка всем нам заместо отца родного. Он добрый, душой отзывчивый, вегетарианец...

— Точно, вегетарианец? — поинтересовался Сидоров с великим подозрением.

— Вот те крест!

Сидоров расправил плечи:

— Тогда, пожалуй, нанесу я ему визит.

Кузька всхлипнул:

— Как пленили Ивана-царевича, уехал царь-батюшка и... и... сгинул... Вестей не шлет...

— Кто ж правит вами ?

— Калерия Праведная.

Так Сидоров и сел.

(Пегас занес его именно в Иваново царство не случайно. Пролетная дорога вела от яблоньки на север, к пеньку, с которого Купоросов собрал опята, а от пенька можно было либо налево, либо направо, но никак не вперед — так уж там скособочилось местное пространство. Направо Пегасы не летали — боялись кикимор. Следовательно, оставалось налево — в Иваново царство-государство.)

Из дальнейшего рассказа Кузьки Сидоров узнал, что народ правлением Калерии Праведной доволен: поля тучны, дичи в лесах навалом, рыба сама в сети запрыгивает, а денежно-товарные отношения, несмотря на неблагоприятную конъюнктуру, находятся в полном порядке, хотя и не подкреплены золотым запасом, исчезнувшим вместе с царем -батюшкой.

— Ничего странного, — сказал Сидоров. — Когда простой продукт имеется, можно и без золота обойтись.

Тем Александр Филиппин завоевал неизбывное уважение Кузьки, постфактум делившегося с дворцовой челядью:

— Надо же: князь, а читал Адама Смита! Голова!

Труд Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» привез в подарок царю-батюшке Троллий. Что же до княжеского титула, то его Сидоров присвоил себе самочинно.

— Как называть тебя? — спросил Кузька.

— Зови просто: князем Сидором.

И после сокрушался, что назвался князем простым, а не великим.

Пришла пора убираться восвояси. Заправила Марья в один рукав кости из Ерусланова мешочка, вылила в другой штоф зелена вина, найденный в сейфе Кощея. Махнула раз — заплескалось озеро, махнула два — поплыли по озеру лебеди. Употребив нити, предназначенные для вышивания подштанников, лебедей связали в четыре упряжки — в каждой полтысячи птиц. Далеко не улетишь, но покинуть чертоги вполне достаточно.

И — покинули. Впереди Иван да Марья, за ними Затворов со спеленутым Кощеем, дальше Еруслан Лазаревич с секретным оружием в пергаменте, а замыкающим Грустный Рыцарь. Змей Горыныч на сей раз не дремал и бросился в погоню. Зашел с фланга, дыхнул огнеметно. Понесся Грустный Рыцарь наперерез огненному смерчу, загородил грудью Ивана да Марью и... выпал скорбным пеплом на бесплодные камни Кощеева царства. Заколосились камни, зазеленели, из-под сухих кочек вылезли честные труженики и начали счастливую трудовую жизнь.

А Горыныч совершил сложную пилотажную фигуру, вновь готовясь к атаке, но не тут-то было! Выпростал Еруслан Лазаревич парсуну, и поплатилось чудовище за все: две головы околели, а третья умом повредилась. Прочертил Горыныч огненную дугу за горизонт, и долго был черен горизонт от гари и копоти.

Подавленные гибелью Грустного Рыцаря, но радуясь заколосившейся пустыне, Иван да Марья и Затворов с Ерусланом перелетели границу Кощеевых земель и добрались до источника живой воды. Здесь лебеди по просьбе Марьи, учившей в детстве язык птиц и зверей, приникли к источнику и набрали полные клювы.

— Жаль, что не пеликаны! — посетовал Затворов.

Марья взмахнула рукавом, где оставалось еще немного костей, и появились пеликаны и тоже отяготились влагой. Еруслан Лазаревич и Затворов погнали птиц к чертогам. А в чертогах...

Сад камней напоминали чертоги. В живописных позах застыли правые и неправые. Вот Купоросов занес меч, вот Саповой-разбойник заложил пальцы в рот, вот ополченец Флуераш подхватил Олифант, выпавший из ослабевших рук Синдбада, вот Минотавр уперся рогом, вот Бова-королевич с несвязанным ухом, вот Пифон, поднявшийся на хвосте, похожий по пружину, вот Троллий с волшебной палочкой наперевес, вот клубок прихлебателей, из которого, не разбери-поймешь, торчат кентаврьи копыта и нос героического Серого Волка, а снизу, из-под тел, глядит тусклым каменным зрачком дракон... Все, свои и чужие, закоченели в небывалой композиции под взглядами змеелюбивых горгон. А вот и сами горгоны, тоже окаменевшие и оттого безвредные: в неразберихе настрелялись они друг в дружку кокетливыми глазками.

Одни медноголовые воины бродили недоуменно по странному некрополю. Действие мертвой воды завершилось уже после