власти, то есть воплощают собой все отношения теоретико-научного субъекта к другу и врагу; и хотя этот субъект в теории сам не появляется, он всё же заявляет о своей идентичности в рамках формулировки теории – заявляет тем, что перед лицом других субъектов он выступает как представитель этой теории или же этой картины мира и в сообществе товарищей по цеху занимает соответствующее место. Ориентация и прирост власти, а стало быть, формирование и успешное приведение в действие идентичности субъекта гарантируются в этом случае не тем, что субъект приспосабливает под себя некую картину мира, содержащую явное указание на друга и врага вместе с конкретными нормативными рекомендациями. Оно обеспечивается тем, что субъект, создающий набросок (математической или физической) теории, обнаруживает для себя подходящий способ встроиться в то или иное релевантное общество теоретиков, занять позицию по волнующим ее вопросам и тем самым по отношению к собственным коллегам.

Формирование теории в качестве акта или процесса решения в нашем понимании сплавлено с конституированием идентичности теоретика как теоретика. Последний обладает идентичностью в той степени, в какой он способен ориентироваться в сфере теории и предъявлять претензии на власть, а стало быть, определять себя в отношении других теоретиков (как представителей других позиций и носителей соответствующих идентичностей). Сплавление процессов конституирования идентичности и образования теории становится очевидным при более внимательном рассмотрении, когда выясняется, что любая позиция возникает именно как антипозиция (Gegenposition) или, что то же самое, как попытка опосредования между экстремально расходящимися позициями. Соответственно, теоретическое решение является некой разновидностью практики в той степени, в какой она содержит или имплицирует позитивное или негативное отношение к непосредственно данному миру (umgehende Welt) – не просто к миру как предмету теоретического познания, но именно к миру теоретического познания и тем самым к миру теоретически познающих в смысле практически релевантного общества. У теоретика или ученого может складываться впечатление, будто он исследует внечеловеческий мир или чисто логические структуры, однако этот мир и эти структуры впервые опосредуются тем или иным релевантным обществом, а изучение их равно изучению возможностей завоевать себе в этом обществе прочное место, то есть идентичность и власть. Именно поэтому теоретик будет уверен относительно истинности своих результатов лишь тогда, когда он найдет аргументы против всех антипозиций, когда сможет «разделаться» с ними; перед лицом этого высшего критерия истины внутри практически релевантного общества прямое сравнение результата и предмета познания (если, конечно, оно вообще возможно) отступает на второй план.

Чувство власти в данном случае есть чувство неуязвимости собственной идентичности в качестве теоретика, поскольку любая антипозиция может быть опровергнута. Переплетение знания и власти поэтому следует понимать не только в бэконовском смысле (знание дает власть), но и в том смысле, что знание и есть власть – сконцентрированное выражение притязания на власть определенной идентичности.

III. Власть, решение и формирование теории в естественных науках

Описанные принципы и механизмы акта или процесса принятия решения, в котором и посредством которого заявляют о себе и удовлетворяются притязания на власть в сфере идеального, хорошо видны на примере естествознания Нового времени, много лет считавшего себя единственно возможной доказательно объективной формой познания. В рамках предпринятой за последние десятилетия историзации естественных наук неоднократно указывалось на ту роль, которую играют общественное мнение и внешние расклады сил в обществе ученых для формирования и продвижения теорий. Однако этот социологический фактор (его влияние в общем и целом не подлежит сомнению) являет собой лишь один аспект проблемы власти в этой специальной области идеального; и напротив, обычно ускользает из вида гораздо более существенный антропологическо-гносеологический аспект, заключенный в природе самого акта или процесса решения. При этом следует заметить, что социологический аспект представляет собой происходящее в конкретной исторической ситуации сгущение, модификацию и одновременно экстраполяцию антропологического аспекта, каковой, со своей стороны, может актуализоваться не иначе как в определенной историческо-социальной форме. По крайней мере новоевропейское естествознание выстраивалось как математизированная дисциплина за счет исключения иррелевантного (для него) внутри масштабного акта или процесса решения: оно последовательно элиминировало всё то, что имело значение в картине мира ее врагов, а именно многообразие воспринимаемых качеств, равно как и квалитативный характер субстанций, квантифицируя все изолированные физические процессы; так обосновывалось математическое понимание природы и вместе с тем властное первенство тех, кто рассматривал и исследовал природу именно таким образом, намеренно сопрягая собственную идентичность в качестве теоретиков с подобным подходом к природе.

Между тем элиминация иррелевантного, а значит, и формирование общих контуров картины мира посредством решения или децизионистского обособления оказывали не меньшее воздействие на те два метода, которыми обосновывалось специфическое притязание новоевропейского естествознания на объективность, а именно: наблюдение и эксперимент. Уже очень давно было отмечено в общем-то само собой разумеющееся: никакое наблюдение не может быть предпринято вне определенной субъективной перспективы, а констатация факта имплицирует или предполагает определенную теорию, которую и привносит с собой эта субъективная перспектива, и соответственно констатация фактов идентична с их (хотя бы латентной) интерпретацией. В этих обстоятельствах все попытки провести четкие разграничения между терминами наблюдения и терминами чистой теории, между логикой открытия и логикой оправдания ничем не отличаются от поисков квадратуры круга. Даже в отношении процесса наблюдения в узком смысле, то есть простого внимательного вглядывания, можно заметить, что в той мере, в какой объекты воспринимаются как образы (Gestalten), наблюдение несет на себе черты индивидуально или социально предсформированного стиля мышления и восприятия наблюдателя. Аналогичное влияние оказывает и оформление наблюдений в языке, тем более что наблюдения получают релевантность для научных исследований только в языковом облике. Это переплетение наблюдения и субъективной перспективы или теории интерпретации, фиксируемое на всех уровнях и во всех формах наблюдения, представляет собой не что иное, как элементарное решение в нашем смысле слова, поскольку любая перспектива или теория отличается именно тем, что предпринимает разделение релевантного и иррелевантного, включает нечто в классификацию и одновременно что-то исключает из нее, короче говоря, нечто элиминирует, а остальное иерархизирует. На этой же изоляции и соответствующей обработке того, что считается релевантным, зиждется и эксперимент. Явной амбицией любого эксперимента служит такая изоляция исследуемого процесса, в ходе которой исключается всякое воздействие окружающей среды. Приборы создают искусственный мир, и этот мир, открывающийся только в одной релевантной перспективе, подчиняется определенному способу рассмотрения, в котором опять-таки заявляет о себе конкретная идентичность некоего субъекта. Оттого-то эксперимент не меньше наблюдения имплицирует определенную интерпретацию феноменов, а значит, и определенную теорию. Эта теория делает возможными производство и применение инструментов, и на основании теоретических допущений проводится сам эксперимент, предпринимается та или иная коррекция, которая в ином случае была бы лишена смысла: ведь