старик, снял кепку и заплакал. У него на лице были такие глубокие морщины, что слезы терялись в них как в лабиринте, в какой-то момент растираясь полностью.

В его словах была правда. С ветеринарами в Кшаане было еще хуже, чем с врачами. В восьмом часу вечера найти хоть одного из них едва ли представлялось возможным.

Ясень растерянно оглянулся на Надишь. Нечасто она видела на его лице это выражение.

— Я с ума сойду, — сказал он по-ровеннски.

— Мы давно уже все съехали, — отозвалась Надишь ровным тоном.

Ясень снова бросил взгляд на козу. Сломанная нога была укреплена с помощью палки — что хорошо. Палка к ноге была примотана в несколько слоев невероятно грязной тряпкой, сквозь которую сочилась кровь — что очень плохо. Лежа на боку, коза похрипывала и часто дышала от боли, и ее обращенный в потолок глаз с прямоугольным зрачком выражал невыносимое страдание. Ясень присел возле козы на корточки, заглянул в глаз и сказал:

— Ладно, дед, у меня на этот вечер остались только протоколы. Видать, судьба мне спасать твою козу. Но даже не надейся, что я пущу ее в операционную.

— Пойду подготовлю кушетку в перевязочной, — сказала Надишь.

— Постели клеенку и простыню. А лучше две клеенки, — потребовал Ясень и сам себе поразился: — Коза в перевязочной… До чего я дошел… Дед, расскажи, что случилось?

Старик скорбно свел брови.

— Чужая собака забежала в сарай и давай лаять… А Пушиночка напугалась, побежала, прыгнула через забор, да и сломала ножку…

— Пушиночка, — эхом повторил Ясень. — А не скажешь, дед, Пушиночка на сколько килограммов потянет?

Старик оценивающе прищурился.

— Да кило двадцать на вид. Она у меня еще маленькая.

— Нет, на вид не пойдет. Мне нужен точный вес. Возьми-ка ты ее осторожно на руки… меня она напугается… и становись с ней на весы.

Надишь вернулась из перевязочной. Они взвесили деда с козой, потом, уложив козу на кушетку в перевязочной, взвесили деда без козы. Путем простейших арифметических вычислений вес козы был определен в 19 килограммов 800 граммов.

— Глаз-алмаз, дед, — похвалил Ясень и сосредоточился на пациентке.

Сквозь тряпку отлично прощупывался прорвавший кожу острый обломок кости. Рана все еще кровоточила, но слабо. Однако при любой попытке размотать тряпку коза начинала дергаться, хрипеть и даже предприняла попытку цапнуть Ясеня.

— Ну ты и коза! — отдернув руку, осудил козу Ясень.

— Она обычно хорошо себя ведет, — расстроился старик. — Она просто испугалась.

— Дед, иди-ка посиди в коридорчике. Не путайся под ногами, — приказал Ясень.

Дед, комкая в руках кепку, потащился к выходу.

— Мы вообще сможем что-то для нее сделать? — спросила Надишь по-ровеннски.

— С медикаментами проблем не возникнет: многие человеческие лекарства подходят для животных… Одна проблема: я не знаю дозировки. Так что общий наркоз ей давать я не решусь. А вот седация необходима, иначе она просто не даст нам что-либо сделать. Давай сначала попробуем аминазин 2,5 миллиграмма на килограмм веса внутримышечно. Не хватит — добавим, — решил Ясень. — Что смотришь? Коли.

— Куда ее колоть? — растерялась Надишь, испуганно оглядывая козу. Коза была премилая: округлые рожки, белая полоса вдоль морды, рыжевато-коричневая шерстка. Но сейчас она была в таком жалком состоянии, что смотреть больно.

— В ляжку.

— Но там же шерсть…

— Помажь шерсть спиртом. Что ты за медсестра такая, что не можешь сделать заурядную внутримышечную инъекцию обыкновенной козе?

— Перестань издеваться надо мной, — нахмурилась Надишь.

— Я не издеваюсь. Я возмущаюсь.

Надишь так и не научилась определять, когда он серьезен, а когда шутит.

Аминазин привел козу в подходящее для медицинских манипуляций состояние. Она стала вялой и сонной и едва реагировала на прикосновения, но Ясень все равно примотал ее бинтами к кушетке, исключая рывки и подергивания во время операции. Размотав тряпку, они аккуратно состригли шерсть на пораженном участке, попутно обкалывая ногу новокаином. Ясень омыл рану антисептиком и сделал надрез, раскрывая кожу и мышцы. Перелом оказался оскольчатым. Ясень тщательно сопоставил костные отломки, надежно зафиксировал кость с помощью винтов и пластины, а затем зашил рану и ввел козе антибиотик. Надишь подготовила гипсовую повязку.

— Повязка должна чуть выступать за копыто, — проинструктировал Ясень. — Тогда коза сможет опираться на нее при ходьбе, — он протянул руку и погладил козу по длинной морде. — Ну-ну, Пушиночка, все самое страшное позади.

Когда гипс подсох и затвердел, Ясень застелил тележку простыней, переложил туда полусонную козу, укрыл ее второй простыней и вручил деду. Игнорируя слезливые выражения благодарности, он объяснил, как колоть козе антибиотики, убедился, что дед все понял, вручил ему шприцы и ампулы, поручил явиться через несколько дней за дальнейшими инструкциями и выставил вместе с козой вон.

— Мне придется ввести для этих идиотов на посту новое официальное правило, которое раньше я считал очевидным по умолчанию: никаких животных в хирургическом отделении, никогда.

— Ты хороший врач, — признала Надишь. — Глядя, как ты работаешь, можно даже забыть, что ты говнюк. Но потом что-то обязательно напомнит.

Ясень стрельнул в нее недовольным взглядом.

— Продезинфицируй перевязочную. Очень тщательно. А затем можешь идти домой, — он бросил взгляд на часы. Почти девять. — Если только не решишь подождать полчаса, пока я разберусь с протоколами, а потом уехать со мной…

Надишь ощутила острое, болезненное желание согласиться. Но где-то неподалеку от автобусной остановки в своей машине ее, возможно, все еще ждал Джамал.

— Нет уж, спасибо, — отказалась она и ушла приводить в порядок перевязочную.

Увидев машину Джамала, она рассмеялась вслух от облегчения.

— А я боялась, что ты на меня обиделся, — призналась она, забравшись на переднее сиденье. — Я так давно тебя не видела. Думала, ты умышленно меня избегаешь.

— Я был занят, действительно занят, — объяснил Джамал. — Да и с чего бы я стал на тебя обижаться? Ты была права. Меня занесло.

— Долго ждал?

— Около часа, — Джамал запустил двигатель.

— Я задержалась на работе... Сегодня у нас произошла такая нелепая ситуация…

Надишь рассказала про козу. Джамал кивал, но слушал вполуха. Он выглядел усталым и взвинченным.

— А как у вас в автомастерской? — оборвала свой рассказ Надишь.

— Свои сложности…

Они преодолели уже половину пути, давно покинув центральную, застроенную относительно приличными зданиями часть города.

— Надишь… даже если мы не пойдем дальше… это же не значит, что мне совсем нельзя до тебя дотрагиваться?

Надишь прикоснулась к его руке.

— Нет, не значит.

На заднем сиденье она попыталась сосредоточиться на поцелуях, но перед глазами мелькали фрагменты сегодняшнего дня. Прямоугольный зрачок козы с плещущейся внутри болью, краешек белого халата Ясеня, его так резанувшая слух, непривычно нерешительная интонация, когда он предложил ей остаться с