— Ничего не надо говорить. — Эгле посмотрела на лестницу, в сторону комнаты, куда ушел Мартин. — Это наша общая… победа. Мир опять изменился. Первый шаг был, когда вы научили меня «чистой» инициации, второй — когда я смогла пройти обряд без скверны, и вот третий — когда меня официально признали человеком. Когда я стала… полноправной частью этого мира. Следующий шаг — ваши новые исследования, когда таких, как я, будет все больше…

— Эгле! — Ивга задумалась, от ее интонации Эгле почему-то сделалось прохладно. — Это… не победа.

— Не понимаю, — пробормотала Эгле.

— Это компромисс. — Ивга улыбнулась, будто желая смягчить горечь своих слов. — Мы согласились сделать вид, что ничего не произошло. Они согласились терпеть нас… живыми и на свободе. Мои исследования закончены навсегда.

Эгле ничего не произнесла вслух, но Ивга оценила выражение ее лица и засмеялась, хотя и несколько принужденно:

— Я испугалась, Эгле. К тому же… если Клавдий ради нашей свободы готов разнести весь мир по камушку… от нас тоже что-то требуется. Какие-то уступки. А инквизиторы на Совете чувствуют ложь, пришлось говорить им правду… Точнее, сделать это правдой.

Эгле вспомнила кабинет во Дворце Инквизиции, набитый чудовищами, и ей на секунду сделалось тошно.

— Существование «чистой» инициации не доказано, это правда, — дрогнувшим голосом продолжала Ивга. — То, что с тобой произошло, — случайное, счастливое совпадение, череда мутаций…

— А если я докажу?! — вырвалось у Эгле.

— Нет, — глухо сказала Ивга. — Помнишь текст на камне? «Мир полон зла. Скверна вездесуща». Ты сама по себе — надежда. Сохрани себя. Выживи еще раз. Пожалуйста.

Встретившись с ней взглядом, Эгле поняла, что Ивга все прекрасно осознает, и то, что случилось между Клавдием и Мартином, мучит и ее тоже, и ни эйфория, ни потрясение не способны затуманить ее рассудок.

— Время еще не пришло, — будто извиняясь, снова заговорила Ивга. — Мир не готов. Пока держится это… эфемерное равновесие между нами и ними… Давай играть по их правилам. А в будущем, может быть, когда-нибудь…

Наверху отворилась дверь, Ивга замолчала. Мартин вышел на лестницу — у него было сосредоточенное, желчное лицо. Эгле стало неуютно, как если бы Мартин надел чужую маску.

— Мама, — он шагал вниз, не отрывая глаз от своего телефона, — к сожалению, нам надо лететь.

— Останьтесь хоть до завтра, — сказала Ивга вдруг охрипшим голосом.

Мартин покачал головой:

— Агенты Руфуса сами себя не вышвырнут с работы, дело не терпит, я и так задержался, и… — Он оборвал себя и посмотрел на Эгле. — Поехали.

— Март, можно тебя на пару слов? — спросила Эгле небрежно.

х х х

— Разреши мне с ним поговорить.

— Это все равно что разговаривать с паровым катком. — Мартин не смотрел ей в глаза.

— А я найду слова.

— А я не могу здесь задерживаться.

— Лети! — Ей с большим трудом далось это слово. — Я… завтра. Догоню.

— Слушай, — его голос дрогнул. — Я не могу опять оставить тебя одну. Нам слишком дорого досталась… твоя свобода. Как ты полетишь, рейсовым самолетом?!

— Но ведь это и есть свобода, Март, — тихо сказала Эгле. — Свобода — в том числе… возможность прилететь завтра. Остальное — разновидности несвободы.

— Ты максималистка, — сказал он тяжело.

— Ты всегда это знал.

— Ну зачем, скажи?! — Он так глубоко и явно расстроился, что у Эгле упало сердце. — Он не станет с тобой разговаривать! А я не хочу тебя оставлять, мне страшно, когда ты выходишь в другую комнату! Мне неприятно, когда я тебя не вижу целую минуту!

Эгле заколебалась. Больше всего ей хотелось сказать сейчас: «Хорошо, я с тобой».

х х х

В аэропорту на него глазели, оглядывались, шептали друг другу его имя, какая-то девушка попыталась его сфотографировать, — правда, когда Мартин выразительно посмотрел на нее, стушевалась и сделала вид, что увлечена своим телефоном.

Вызывать кураторский борт из Ридны он не стал, в последний момент взял билет на рейсовый самолет. Так получалось быстрее. Он упал на свое место у окна, закрыл лицо темными очками и отключился.

Он не спал и не бодрствовал. Лезли в голову воспоминания из давней, другой жизни, казавшейся теперь совершенно безмятежной; в одно прекрасное утро четырнадцатилетний Мартин шарил в полупустой домашней аптечке, пытаясь отыскать что-то от головной боли и вспоминая по ходу дела, что ни ведьмы, ни инквизиторы анальгетиками обычно не пользуются. Спустилась из спальни мама и молча отыскала порошок, который сам Мартин принимал два года назад по случаю гриппа, убедилась, что лекарство не просрочено, и растворила в теплой воде. Мартин выпил с благодарностью; предыдущий вечер стал одним из самых памятных в его жизни, но теперь ему было неловко смотреть родителям в глаза.

«Может, не пойдешь в школу?» — осторожно спросила мама. Мартин услышал на лестнице шаги отца и твердо заявил, что в школу, конечно, пойдет. Клавдий ничего не сказал, только предложил подвезти его, и Мартин понял, что нельзя отказываться. В машине он долго маялся, пока не признался наконец с нервным смешком: «Ладно, я понял, что не стоит пить шампанское в оперном театре, я, пожалуй, больше так делать не буду». Отец мельком глянул на него и сказал, что если сегодня контрольных нет, то ничего не случится, если Мартин все-таки пропустит один школьный день. Это было очень на него не похоже; Мартин горячо уверил, что чувствует себя гораздо лучше и ничего страшного, просто он не рассчитал с этим дурацким шампанским…

«Я хочу тебя попросить, — серьезно сказал отец, — больше никогда не ходить в гости в герцогскую ложу. Хочешь в оперу — скажи заранее, я куплю билет. Понимаешь, я не могу принимать от герцога никаких услуг. Даже если речь идет о невинном походе детей в театр».

Мартин покраснел, осознавая свой промах. Вчера он стоял в толпе у входа с колоннами, спрашивая лишний билетик, это было азартное, но совершенно безнадежное времяпрепровождение. Подъехал черный автомобиль, вышла девочка в сопровождении двух охранников и вдруг округлила и без того большие, чуть кукольные глаза: «Ма-артин! Вы тоже идете сегодня в теа-атр?!» Это была старшая дочь герцога, Эльвира; они с Мартином виделись до этого несколько раз, мельком, на каких-то детских праздниках. «К сожалению, принцесса, — ответил он с непринужденным поклоном, — я не иду в театр, у меня до сих пор нет билета». «Тогда пожалуйте в ложу, — она заметно обрадовалась. — Не смотреть же мне в одиночестве этот скучный бале-ет?»

«Не расстраивайся, — сказал отец в машине, наблюдая за сменой выражений на его лице. — Вчера ты не мог ей отказать, оскорбил бы девочку, она бы не поняла. На