расскажу, держать при себе. Никому об этом не говорить.

— Да говорите уже, — пробурчал я, чувствуя, как внутри растёт нетерпение.

Степаныч снова затянулся сигаретой. Дым повис в воздухе тяжёлым серым облаком.

— Там… нехорошая история была. Всё это давно быльём поросло, но…

Он замолчал.

— Но что? — настаивал я.

Я уже был готов встать и тряхнуть его за плечо. Единственное, что удерживало меня от этого, — его виноватый вид. Не то, что он мой начальник, а именно этот взгляд, в котором теперь было что-то тяжёлое и давнее.

Степаныч ещё раз затянулся, потом выдохнул дым и тихо сказал:

— В общем… твоего отца убил не бандит.

У меня перед глазами словно вспыхнуло пламя. Багряная стена из сполохов.

— Что⁈ — выдохнул я. — А кто⁈

Я наклонился над его столом. Совсем, совсем близко к его лицу.

— Кто его убил?

Степаныч отвёл глаза.

— Николая… убил Виктор. Вот этот, Старожилов.

Я на секунду даже не понял. Он ткнул пальцем в фото. Мне показалось, что пламя перед глазами сменилось странной белизной.

Иби, хотелось мне заорать, скажи, он врёт⁈

— Что вы… — голос у меня сорвался. — Что вы несёте?

Я встал и сделал шаг к столу.

— Почему вы раньше мне ничего не сказали? Почему я узнаю это только сейчас?

— Погоди, Егор, — сказал он устало. — Дослушай.

Он провёл рукой по лицу, собираясь с тяжелыми мыслями.

— Твой батя, ты это знаешь, был отличным опером. Один из лучших в то время. В начале девяностых мы вместе столько дел подняли… — он покачал головой. — Но потом что-то пошло не так. Он не таким стал, как ты считаешь…

Я смотрел на него и чувствовал, как в груди медленно поднимается холод.

— Владимир Степаныч… вы понимаете, что говорите? Сейчас ещё скажете, что он сам виноват?

Он тяжело вздохнул.

— Никто об этом не знает, Егор. Знали только я и Витька. И… в общем, там такая история была… начались сливы информации бандитам. Имена, адреса наших осведомителей.

Он затянулся сигаретой так глубоко, будто хотел вместе с дымом проглотить свои слова обратно.

— И, понимаешь, ну некому было это делать. Время тогда было такое, что каждый человек на счету. Наши негласные сотрудники один за другим попадали под удар. Некоторые просто исчезали.

Он посмотрел на меня.

— И мы начали искать, откуда протекает.

Он растопырил пальцы, будто показывал брешь в старой лодке. Будто хоть что-то могло ещё смягчить самую суть его слов. Я молчал.

— Мы считали… — он сделал паузу, будто каждое слово давалось ему тяжело. — Мы тогда сочли, что твой отец давал эту информацию за деньги. За большие деньги.

Я почувствовал, как пальцы сами сжались в кулаки.

— Это… бред.

Степаныч покачал головой.

— У Виктора не было выбора. Когда всё это всплыло, он должен был… короче, он пошёл брать твоего отца.

Румянцев посмотрел на стол так, будто видел перед собой ту сцену.

— Всё произошло быстро. Твой отец начал стрелять. Он ранил Виктора.

Я замер.

— А Виктор… — тихо сказал Степаныч, — убил его.

В кабинете стало очень тихо.

— Он, конечно, предлагал Николаю сдаться. Но твой отец ведь был упрямый. Такой же упрямый, как ты.

Степаныч с силой затушил сигарету в пепельнице, просто раздавил её о металл.

— Для нас это был шок, — он устало махнул рукой. — Да как вообще такое назвать? Это был полный кабздец.

Он долго молчал.

— Но мы… — сказал он наконец, — не стали выносить это наружу. Не смогли… опозорить память о нашем друге.

Он посмотрел на меня.

— Поэтому тебе сказали, что… он убит неизвестным бандитом.

Он снова замолчал.

— Версия была такая, — продолжил Степаныч, глядя куда-то мимо меня. — Подговорили следака из прокуратуры, всё аккуратно оформили. Сделали несчастный случай. Ну, дескать, твой батя перепил, белочку словил, начал стрелять по прохожим.

Он говорил медленно, будто сам заново прокручивал всё в голове.

— У нас была конспиративная хата. Там Витька и пытался его взять… образумить. А твой отец устроил стрельбу, ранил Виктора. Потом всё представили так, будто Витька принял его за бандита и через дверь, через филёнку двери, открыл огонь.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри постепенно поднимается холод. Как он заволакивает меня до горла, до глаз. Как всё смерзается в ком.

— Но он ведь стрелял специально, — тихо сказал я. — Он стрелял, чтобы убить моего отца.

Степаныч тяжело вздохнул.

— Егор… сам подумай. У него не было другого выхода. Тогда уже столько людей погибло. Вся наша оперативная сеть рушилась. Осведомителей убивали одного за другим. Люди пропадали.

Он провёл рукой по лицу и снова заговорил, уже более резко.

— Это не сейчас, когда мы кражи великов и телефонов расследуем, да ещё вон, с системами этими, можно прямо в кабинете всё узнать. Тогда время было темное, столько оружия болталось, заказные убийства шли потоком. Вымогательства. Похищения людей. Предпринимателей на счётчик ставили пачками. Конкурентов устраняли. Фирмы отжимали. Как хочешь назови, а это была настоящая война.

Он ткнул пальцем в воздух, словно пытался попасть в то самое прошлое, подцепить его и притащить сюда, чтобы я увидел всё сам.

— Мы на работу как на войну ходили. И жили по законам военного времени.

Я молчал.

— И во всей этой бодяге мы разбирались, — продолжил он. — Понимаешь? Мы и только мы, потому что некому больше.

Он сделал паузу.

— А потом, вот сам себе представь, выясняется, что информация утекает прямо из отдела. Такая информация, которая многим стоит жизни.

Я покачал головой.

— Я не верю, что мой отец предатель.

Степаныч нахмурился.

— Он и не предатель, Егор. Он просто… повёлся.

Румянцев достал новую сигарету.

— Повёлся на красивую жизнь. На деньги. Ты сам знаешь, как тогда зарплату платили. Хотя… — он посмотрел на меня. — Ты тогда маленький был, наверное, ни фига не помнишь.

Он усмехнулся безрадостно.

— Как платили? Да ни хрена её не платили. Месяцами.

Он чиркнул спичкой и наконец прикурил.

— На заводе продукцией выдавали, а нам… вообще шиш. А если и платили, то такие копейки, что на них семью не прокормишь. Хлеб, крупы, гороха мешок купишь. На завтрак гречка, на ужин гречка. Пустая, так её,