сортировка. В инструкциях есть порядок помощи. В отчётах есть “оказана медицинская помощь семи пострадавшим”. А вот такой вопрос туда никто не пишет.

Сколько стоит брат?

— Он не стал правильным, — сказала я наконец. — Он просто умер.

Хрольв вздрогнул.

Будто ожидал оправданий, спора, злости. А получил то, что и так лежало между нами под шерстью.

— Ты должна была соврать, — сказал он хрипло.

— Наверное.

— Сказала бы: боги взяли.

— Я не верю, что богам нужны мальчишки с распоротым животом.

На этот раз он ударил.

Не меня.

Столб рядом. Кулаком. Так сильно, что кожа на костяшках лопнула.

— Хрольв! — рявкнул Бьёрн.

Я схватила ткань со стола.

— Руку покажи.

Хрольв посмотрел на меня так, будто я окончательно сошла с ума.

— Что?

— Руку. Ты разбил костяшки.

— Да ты…

— Кнут умер. Ты пока нет. Поэтому руку.

В этом, наверное, было что-то чудовищное.

Или честное.

Хрольв тяжело дышал. Потом медленно протянул руку.

Я промыла ссадины. Он даже не поморщился. Смотрел поверх моей головы на тело брата.

— Ненавидь меня, если надо, — сказала я тихо. — Но не дай этой руке сгнить. Твоему брату от этого легче не станет.

Он отвёл взгляд.

— Ты ведьма.

— Сегодня мне уже всё равно, как это назвать.

— Ведьмы не плачут.

Только тогда я поняла, что по лицу текут слёзы.

Тихо. Без рыданий. Просто тело решило, что хватит держаться.

Я вытерла щёку плечом.

— Значит, плохая ведьма.

Он не ответил.

Но руку не отдёрнул.

У очага зашевелился Хравн.

Я не видела, когда он пришёл. Конечно. Такие люди появляются там, где горе уже готово, как сухая трава для огня.

Он стоял чуть в стороне, в тёмном плаще, с костяными подвесками на груди. Лицо спокойное. Даже сочувственное.

От этого хотелось облить его кипятком.

— Цена спасения всегда кровава, — сказал он.

Дом замер.

Я продолжала завязывать Хрольву повязку.

— Одного она оставила смерти, — продолжил Хравн мягко, — чтобы другие хвалили её руки. Так поступает не лекарка. Так поступает та, кто выбирает долги.

Хрольв напрягся.

Вот он. Момент.

Горе ищет врага. Хравн протягивает ему имя.

Я подняла голову.

— Ещё слово, и я попрошу Гудрун принести тебе воду.

Хравн чуть склонил голову.

— Чтобы исцелить?

— Чтобы ты наконец умылся. А то от тебя несёт чужими похоронами.

Кто-то судорожно втянул воздух.

Бьёрн кашлянул, и я почти была уверена: он скрывал смешок.

Хравн не изменился в лице.

Но глаза стали холоднее.

— Ярл позволяет многое женщине, которая не знает меры.

— Я знаю меру, — сказала я. — Семеро живых. Один мёртвый. И один годи, который пришёл не помочь, а разложить вину по удобным мискам.

— Вара, — сказал Эйрик.

Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Видимо, слышал достаточно.

Я замолчала.

Не потому что испугалась.

Потому что знала: если продолжу, Хравн выиграет. Не спором. Толпой.

Эйрик подошёл ближе.

— Хравн, если пришёл молиться над Кнутом — молись. Если пришёл говорить о ведьмах, выйди.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Люди должны понимать, почему смерть пришла в дом.

— Смерть пришла на корабле после стычки.

— А красная ткань? — спросил Хравн.

У меня похолодели пальцы.

Свейн.

Ткань.

Кто сказал Хравну?

Я посмотрела на старого кормчего. Он сидел у стены, пока я обрабатывала его руку. Лицо у него стало каменным.

Эйрик тоже заметил.

— Какая ткань? — спросил он.

Хравн мягко улыбнулся.

— Разве лекарка не сказала тебе?

Все взгляды повернулись ко мне.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Я могла солгать.

Сказать: не знаю. Никакой ткани. Старый Свейн бредил, я была уставшая, ничего важного.

Но красная ткань была слишком важна.

И слишком опасна, чтобы прятать её дальше одной.

— Сказала бы, — ответила я. — Когда перестала бы держать живых от смерти.

Хравн едва заметно склонил голову.

— У тебя всегда есть причина, чтобы скрывать.

— У вас тоже. Только мои причины обычно дышат.

Эйрик протянул руку.

— Покажи.

Я пошла в кладовую.

Ноги были ватными. Внутри всё снова звенело: горький запах, красная ткань в снегу, Лив на коленях, рука с серебряным кольцом. Я достала свёрток из-под чистой ткани и вернулась.

Дом молчал.

Я развернула обрывок на столе.

Красная ткань смотрелась в дымном утреннем свете почти чёрной. По краю — старое пятно. В углу — грубый шов красной нитью, темнее самой ткани. Запах поднялся слабый, но узнаваемый.

Горечь.

У меня сразу сжало горло.

Тора подошла ближе. Один вдох — и её лицо изменилось.

Не сильно.

Но я видела.

— Ты знаешь запах, — сказала я.

Она не ответила.

Эйрик посмотрел на неё.

— Тора.

Старая знахарка сжала губы.

— Горькие травы пахнут похоже.

— Какие? — спросила я.

— Многие.

— Какие давали Рагнхильд?

Тишина стала тяжёлой.

Хравн тихо сказал:

— Мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу.

— А к отравленной чаше можно было? — спросила я.

Он впервые посмотрел на меня без улыбки.

Эйрик положил ладонь на стол.

Не ударил. Просто поставил.

И разговоры, которые начали подниматься, снова умерли.

— Откуда ткань? — спросил он.

Свейн поднялся.

— У одного из нападавших. Не у наших. Я нашёл, когда снимали с него пояс и ножи. Он держал её завязанной под рубахой, у груди.

— Как оберег? — спросил Асгейр.

Он тоже был здесь.

Конечно.

Стоял у боковой балки, бледный после бессонной ночи, но всё ещё красивый, собранный, с голосом, который умел звучать разумно.

— Или как знак, — сказал Свейн.

Асгейр чуть поднял брови.

— Знак чего? Старой тряпки?

Я посмотрела на него.

— Если тряпка старая, зачем носить её у сердца?

Он улыбнулся.

— Люди странны. Ты должна была привыкнуть.

— Я привыкла к тому, что странные вещи обычно кому-то нужны.

Эйрик взял ткань двумя пальцами.

— Ты видела её в памяти Лив?

— Да.

Теперь уже никто не засмеялся.

После Орма, кольца и кургана слово “память” стало звучать иначе. Не безопаснее. Просто серьёзнее.

— Лив бежала со свёртком красной ткани, — сказала я. — Её догнали. Ударили. Потом она прятала под камнем другое. Возможно, то, что было завернуто в эту ткань.

— Что? — спросил Бьёрн.

— Не знаю.

— А запах? — спросил Эйрик.

Я посмотрела