Когда девочкам исполнялось пять-шесть лет, они начинали носить корсеты. Опасаясь повредить своей красоте и фигуре, ели очень мало. Чтобы казаться выше ростом, носили деревянные сандалии на высокой подошве, как у носильщиков, и передвигались с изяществом и грацией.

Люди, с которыми я беседовал, также упоминали, что иностранцы могли воспринимать черкешенок как более высоких, чем они были на самом деле, из‑за таких элементов одежды, как высокие головные уборы и туфли на каблуке, которые не были видны под длинной юбкой. Женщины поддерживали стройность и прямую осанку с помощью корсетов и поясов, что чрезвычайно впечатляло иностранцев, описывавших их стройные фигуры и тонкую талию.

Французская энциклопедия «Toutes les femmes: Etudes» (1902) описывала черкесов так: «Ни одна другая кавказская раса не может сравниться красотой с черкесами. Их мужчины не менее красивы, чем женщины. Утверждают, что у них светлая кожа, длинная шея, белое лицо, густые волосы, чаще всего черные, но иногда рыжевато-каштановые или светлые…»

Одержимость красотой была связана не только с рабами; для первых руководителей республиканской Турции красота стала «национальной» задачей. Конкурсы красоты были представлены общественности как показатель цивилизованности и элемент модернизации, а участие в них всячески поощрялось.

Когда газеты начали публиковать фотографии, стало очевидно, что немусульмане проявляют к конкурсам больший интерес. Когда в 1932 году Кериман Халис Эбжноу, абхазка по происхождению, была избрана мисс мира, ее успех был приписан «благородной красоте турецкой расы, добродетели и высоким способностям турецкой женщины». Когда же во время поездки в Египет выяснилось, что Кериман Халис происходит из знатного абхазского рода, миф об истинной национальной красавице развеялся, и ее срочно отозвали в Анкару.

Пять голосов

Вунеут

Сын, видимо, увидел в социальных сетях объявление и стал настаивать на том, чтобы пойти в танцевальный коллектив, изучать кавказские танцы. Но я сказал ему: «Нет, нам это нельзя. Уже я, твой отец, отказался от черкесской идентичности и не собираюсь к этому возвращаться, тебе-то зачем?» Но он меня не послушал. У его матери, видимо, есть албанская кровь, он в нее – упрямый. Пошел и записался в клуб! Парень симпатичный, высокий, как и я, его отец… Однажды вечером жена принесла бланк, который ей дали в клубе танцев для регистрации. Я посмотрел и увидел там графу, в которой следует указать, из какой мы деревни, и другую графу, где спрашивают наши родовые фамилии…

Я так расстроился, разозлился, что не могу передать! На дворе 2009 год – а они спрашивают такие вещи! Дай Бог мне никогда такого больше не видеть! Его мать не знает о нашем рабском прошлом, и что мне теперь делать? Только я и Аллах знаем, как я переживал в ту ночь… Мой сын сходил на три занятия, завел друзей, витает в облаках… Он хочет продолжать, а я не знаю, на что решиться. Однажды утром он спросит: «Папа, какая у нас родовая фамилия?» Что я ему скажу? А если он позвонит с таким вопросом дедушке, тот умрет от позора! Я много лет совсем не пил, но в тот день пошел в дешевую забегаловку и напился… По дороге домой, пока меня никто не видел, я плакал. Только под утро пришел домой, а на столе лежит этот бланк. Что же, я взял ручку и заполнил.

Наша родовая фамилия Вунеут!

Я давно забыла…

…Да, сынок, все верно, но я не могу говорить плохо о своем муже и его семье! Они умерли, и тот период тоже закончился, да упокоит их Аллах…

К сожалению, я не смогу вас принять, прошу прощения! Я в Измире, и дело не только в том, что я далеко от вас, но еще я стара, мне нужно держаться подальше от всего, что причиняет боль. Мои сыновья, племянники, никто не знает моего прошлого, моего детства, моей семьи…

А я давно все забыла…

Блейзер

Я родился в Марселе. Даже если бы я не родился там, меня бы приняли за француза, потому что чистокровный француз не мог бы быть больше похож на француза, чем я. Моя семья покинула деревню и в 1966 году перебралась во Францию; ни Анкара, ни Стамбул не подошли, и в итоге нашим домом стал Марсель. Дома мы говорили на черкесском, в школе я учил французский, а когда в 1998 году приехал в Стамбул по делам, улучшил свой турецкий. В нашей фирме работал один черкес, и как-то к случаю я упомянул, что я тоже черкес. Спустя две недели он пригласил меня на свадьбу в своей семье. Я был так взволнован, что пошел и купил новый блейзер с огромным серебряным гербом, напоминающим герб марсельского княжества, на левой стороне груди. Просто блеск…

По дороге я позвонил маме и сказал: «Мадам, сегодня вечером я иду на свадьбу, может быть, какая-нибудь девушка покорит сердце твоего сына», – на что она холодно ответила: «Иншаллах», – потому что ей все это не очень понравилось. Я пришел вовремя. Черкес из нашей фирмы познакомил меня в тот вечер со своими друзьями, и я со всеми подружился. Когда вечер подошел к концу, вокруг почти никого не осталось, и мы пили чай, к нам подошел тамада лет шестидесяти пяти. Вначале он внимательно меня разглядывал, и я уже собирался встать и уйти, как тамада начал задавать мне вопросы: «Парень, как тебя зовут? Откуда ты? Чья ты родня?» Я с улыбкой назвал свое имя, сказал, откуда родом и что сам я из Марселя, в надежде поскорее закрыть тему. Но он продолжил: «Я знаю те места, чья ты родня?» Тогда я назвал фамилию, которую слышал от отца.

Когда тамада услышал наше семейное имя, он резко встал и сказал, нахмурив свои густые брови: «Как такое может быть?! Эта семья живет совсем в другом месте!» Я впервые оказался в том обществе, и меня вывели из себя, когда объявили лжецом. Я встал, но никак не мог застегнуть пиджак, чувствуя, как мое лицо краснеет, как на лбу выступает пот. Наконец, застегнув пуговицы и сделав шаг вперед, я громко сказал ему: «Послушайте, дядя, мы были рабами этой семьи!»

Вынужденный вспомнить о рабском прошлом моей семьи, я уже сделал шаг, чтобы выйти, но тамада, неожиданно для меня, быстро схватил меня за руку и, поклонившись, стал каяться: «Да накажет меня Аллах! Прости, я не знал!»

Не помню, как я вырвал у него свою руку и выбежал на улицу, но, когда пришел в себя, понял: единственное, что у меня осталось от того вечера, – это герб с серебряной вышивкой на блейзере.

Курица по-черкесски

Моя бабушка прожила долгую жизнь и умерла в 1984 году в возрасте девяноста двух лет. Она родилась в Бешикташе и рассказывала, что в детстве ее отправили во дворец наместника Египта. Через десять лет, когда наместник Египта умер, вместе с другими обитателями дворца она переехала в особняк в Бейкозе, а в 1925 году вышла замуж за моего деда и поселилась в Ускюдаре. Она была очень похожа на Вивьен Ли в фильме «Унесенные ветром». Ее кожа была белоснежной, нос тонкий, словно нарисованный карандашом, и все обращали внимание на ее необычную внешность…

Приподнятые брови и горделивая осанка делали ее настоящей дворянкой-черкешенкой. Каждую субботу она встречалась с другими женщинами из старого дворянства, и у них на столе обязательно была «курица по-черкесски».

Да, она называла себя черкешенкой! Но ее черкешество заключалось в невероятной красоте, горделивой осанке и неизменной любви к этому блюду – курице по-черкесски. Позже я узнал от черкесских друзей, что у черкесов нет такого блюда.

Кем бы по национальности ни была моя бабушка, да покоится она