опасно для Отечества. Так появился Горлов, появился Огнев и целая плеяда других героев этой пьесы, вызвавшая и поддержку, и восторг, с одной стороны, и раздраженность, с другой. В ней, впрочем, как и всегда у Корнейчука, герои действовали в полную меру своих убеждений.

Не могу не продолжить свою мысль, говоря о характерах, потому что для меня, кроме всей остальной драматургии Корнейчука, существуют три точно связанные между собой драмы, начиная от «Гибели эскадры» через «Фронт» к «Памяти сердца».

Пьесы разных времен, разных темпераментов и, естественно, разных характеров. Но какими бы они внешне ни были разными, соединял их внимательный взгляд драматурга, который проникал в самые глубинные явления того времени, о котором он писал.

Если перебирать в памяти события прошедших лет, то невольно всегда возникают события и давние, и более близкие, только нужно уметь их отобрать так, как сама жизнь распределяет свои симпатии и антипатии в соответствии с мировоззрением автора.

Когда-то в самом конце 20-х и начале 30-х годов я работал на строительстве завода «Ростсельмаш» сначала чернорабочим, потом слесарем и фрезеровщиком. Пять лет было отдано прохождению этого самого превосходного университета жизни. Как-то я всегда жалел о том, что вот не написал пьесу о тех горячих и страстных днях строительства. Жалел, забыв о том, что такую пьесу я однажды написал в возрасте двадцати лет. Была она посвящена строительству и пуску завода «Ростсельмаш». Тогда мной безраздельно владели пьесы Всеволода Вишневского. На заводе был ТРАМ. Какой-то период я руководил им, и написал, и поставил свое сочинение, не имея ни театрального образования, ни, конечно, опыта в драматургии, то, что называется, обладая уровнем подготовительного класса художественной самодеятельности.

Конечно, ни как драматург, ни как режиссер испытания я не выдержал… Да иначе и не могло быть.

Потом прошло много лет, война, гибель друзей, всяческие потери и приобретения, и я, в общем-то не терявший связи с заводом, вдруг снова оказался очень близок к нему. Секретарь парткома «Ростсельмаша» Михаил Петрович Бойко сумел подобрать какие-то особые «ключики», чтобы снова привлечь в цехи для встреч с молодежью завода одного из тех, кто когда-то этот самый завод строил не на словах, а на деле.

И вот свое 60-летие, свой праздник, поэт отмечает на заводе, в том самом цехе комбайнов, из которого он ушел почти сорок лет назад. В этом было что-то особое, какое-то погашение долга писателем перед родным заводом. Теперь уже не только поэт, но и драматург начинает входить в существо очень сложных заводских явлений, в ответственнейший момент перехода от одной марки комбайна «СК-4» к другой — «СК-5», мучительного процесса еще и потому, что конвейер в это время не останавливался, а новый комбайн возникал, постепенно меняясь по узлам. И наконец настал тот самый день, когда с конвейера вышел уже совершенно новый, со всеми новыми узлами комбайн «СК-5». Конечно, это была только внешняя сторона процесса, но при знакомстве даже с внешней стороной я волей-неволей начинал замечать и то, что происходило на самом заводе с его неминуемыми конфликтами, которые возникали и должны были возникнуть от разности понимания явлений, от разности характеров, от разности восприятия жизни героями, действующими в жизни лицами.

Когда-то в советской драматургии был один довольно типичный, наезженный конфликт: разногласия, доходящие до полного неприятия друг друга, между секретарем парткома и директором завода. Возможно, и в данном случае кое-что было и похожее на то старое. И все же это был совсем иной случай, совсем новое положение, рожденное иным временем. И перед директором, и перед секретарем парткома, и перед всем коллективом завода стояли уже совсем другие, для всех единые задачи — освоение новой марки машины, техническая реконструкция завода. Здесь проявлялись характеры людей, действующих в иной исторической обстановке и, внешне во всяком случае, с полным уважением друг к другу. Все стало сложнее, потому что все сложнее стало в производстве, поднялся уровень восприятия жизни, сказался подлинный демократизм нашей жизни, начиная входить в самую сердцевину нашего бытия.

Это, собственно, и явилось толчком того, что дало мне возможность написать пьесу «Власть».

Действующие лица… Так незаметно для нас из жизни переходят они в пьесу, а затем уже на сцену театра. До сих пор удивляюсь я некоторым театрам, которые, словно бы оберегая драматурга, желают удержать его от якобы излишних резкостей, произносимых героями драмы. Так, при постановке пьесы «Власть» в одном из театров меня уверяли, что не мог директор завода сказать секретарю парткома, что он не любит людей, а любит лишь технику. Не может, и все тут! В принципе все директора заводов должны любить людей, которые работают с ними. Кто будет спорить с этим положением? Ну, а если в жизни есть, встречаются иные директора заводов? А если это характер, определение действующего лица?

Из другого театра перед премьерой мне звонят и говорят: местные товарищи возражают против фразы, в которой один из рабочих, обидевшись на директора завода, называет его дураком. В самом деле, нехорошо директора завода называть дураком. Не способ борьбы за правду. Кто будет с этим спорить? Конечно, не все следует брать из жизни. Но характеры действующих на сцене лиц в своей первооснове идут все же от жизни. А если драматургу такой рабочий был необходим? Нельзя же обрубать ветки на дереве драматургии, иначе может остаться голый телеграфный столб.

Иногда мы слышим высказывания о том, что не надо искать героев, они рядом, только смотри и наблюдай за ними. В общем-то, наверное, это положение в чем-то и справедливо. Но герои-то меняются, как меняются и сами обстоятельства жизни.

В 30-м году, работая на «Ростсельмаше», я написал стихотворение «Новый цех». Оно начиналось так:

На моем запыленном лице

Радость бьется

                      сквозь бронзу загара.

Вырос новый

                    громадина-цех

И раскинулся на три

                               гектара.

Мне было 19 лет, когда были написаны эти строки. Каждое утро я встречал радостно. Шел на завод, становился к станку. И это было каждый раз как бы свидание с ожидаемым. Все так и было. И цех был в три гектара, который казался в ту пору мне и моим сверстникам огромным.

Года три-четыре назад я прочел эти строки молодежи на автомобильном заводе имени Тольятти. Когда я произнес строчки: «Вырос новый громадина-цех и раскинулся на три гектара», в зале раздался смех. Я и читал эти стихи сознательно, ожидая, что так и будут встречены эти строки. Какой же это громадина цех в