бы за обсуждение охотничьего сезона: «Дорогой Франц, осенняя охота не удалась, как вы знаете. Зимний сезон обещает быть суровым. Может быть, стоит поменять егеря, пока лес не сгорел?»

Поменять егеря. Бек писал об этом с тридцать восьмого. Три года — письма, намёки, встречи на квартирах. Три года — и ничего. Потому что Гитлер побеждал: Польша, Франция, Балканы. Трудно менять егеря, когда лес полон дичи. Но лес горит. Дичь кончилась. Танковые группы стоят. Тысяча обмороженных в день. Четыре армии, которых не должно быть.

Гальдер убрал письмо. Не ответил пока. Но и не выбросил.

Мюллер появился в коридоре в половине шестого вечера, невысокий, в штатском пальто поверх костюма, с портфелем, который он никогда не выпускал из рук, потому что в портфеле — не бумаги, а привычка, а привычка — та же форма, только без погон.

Начальник гестапо не имел причин находиться в Вольфшанце 10 декабря. Его вызвали: доклад по «Красной капелле», советская агентурная сеть в Западной Европе, перехваченные радиограммы. Доклад занял двадцать минут, Гейдрих слушал по телефону из Праги, Гиммлер — из Житомира, где инспектировал полицию тыла. Рутина. Повод приехать — рутина.

То, зачем он приехал на самом деле, — не рутина.

Мюллер шёл по коридору и видел лица. Он всегда видел лица. Это было профессией. Больше двадцати лет в полиции — сначала баварской, потом имперской — научили его читать людей так, как Гальдер читал цифры: без эмоций, по признакам. Покрасневшие уши — волнение. Взгляд в сторону — ложь. Руки в карманах — неуверенность. Лица офицеров в коридоре Вольфшанце говорили одно: страх. Не перед русскими — перед решением, которое принял фюрер и которое все считали катастрофой и никто не мог отменить.

Никто, кроме.

Мюллер знал о заговоре. Знал с тридцать девятого, когда Остер передал голландцам дату вторжения в Нидерланды. Мюллер вычислил за три дня, потому что Остер был бесстрашен, но неосторожен. Мюллер положил рапорт в папку. Папку — в сейф. Сейф — закрыл.

Не арестовал. Мюллер не сочувствовал никому. Рапорт в сейфе — валюта, а валюту не тратят, пока не настал момент.

Момент настал.

Мюллер знал расклад. Бек — голова. Остер — связной. Тресков, в штабе группы армий «Центр», — рука. Ольбрихт в Берлине — «Валькирия», план использования армии резерва для захвата столицы. Вицлебен — Запад, войска во Франции. Шлабрендорф — адъютант Трескова, исполнитель. Всё это лежало в его сейфе, рассортированное по фамилиям, с датами, с перехватами, с агентурными записками.

Он мог арестовать их одним звонком. Мог — и не стал. Потому что прочитал ту же сводку, что Гальдер. Бронетехника — критический некомплект. Четыре армии на Псёле. Пять дивизий на Волхове. И перехват — вчерашний, с дипломатической линии — звонок Риббентропа Осиме, японскому послу: «Фюрер подтверждает: тринадцатого. Нота готова.»

Тринадцатого. Не «отложено» — тринадцатого. Гитлер сказал «отложим» на совещании и позвонил Риббентропу через два часа. «Отложим» было словом для генералов. Для Риббентропа слово было другое: «Тринадцатого.»

Мюллер знал это. И знал, что Гальдер не знает.

Остер приехал в Вольфшанце тем же утром. Повод нашёлся: доклад по «Красной капелле», совместный с гестапо. Остер и Мюллер сидели через стол друг от друга, и Мюллер читал перехваты монотонным голосом, и Остер записывал в блокнот, и оба знали, что перехваты — декорация, а настоящий разговор будет после.

Он был на дорожке вдоль периметра, в начале седьмого, в мокром снегу, вне пределов слышимости часовых.

— Полковник, — сказал Мюллер. Голос ровный, без интонации. Голос полицейского на допросе, только без допроса. — Я знаю о вашем кружке. С тридцать девятого. Голландцы, Бек, Тресков, Ольбрихт, Вицлебен, Шлабрендорф. «Валькирия.» Папка — в моём сейфе. Весит полтора килограмма.

Остер не остановился. Шёл, руки в карманах шинели, лицо — спокойное. Не потому что не боялся — потому что ждал. Два года рядом с пропастью, и каждый день — ожидание: сегодня придут? Сегодня? Если пришли — значит, ожидание кончилось, и кончилось проще, чем длилось.

— Тогда арестовывайте, — сказал Остер.

— Война с Америкой это конец, — сказал Мюллер. Голос ровный, без нажима, тот самый, которым он зачитывал перехваты двадцать минут назад. — Восточный фронт не выдержит, западный откроется, и через год-два всё это, — он повёл подбородком в сторону бункеров, — будет музеем. А я в этом музее на отдельном стенде. С табличкой. Проигравших вешают, полковник. Сначала эсэсовцев, потом полицию. Меня в первой десятке.

Остер остановился. Впервые за весь разговор.

— Вы уверены?

— Я начальник гестапо, полковник. Я всегда уверен.

Пауза. Ветер нёс снежную крупу по дорожке, и больше ничего не было слышно.

— Фюрер сказал «отложим» на совещании, — продолжил Мюллер. — Через два часа позвонил Риббентропу и подтвердил: тринадцатого. Перехват у меня. До тринадцатого — два дня.

— Что вы предлагаете? — спросил Остер.

— Ничего. Я — начальник тайной полиции, и моя работа — ловить заговорщиков. Но если заговор, о котором я знаю, будет осуществлён до тринадцатого — я его не замечу. Мои люди получат выходной. Доносы лягут в папку. Сейф будет заперт.

Он достал из внутреннего кармана конверт. Обычный, белый, без надписи.

— Расписание охраны Вольфшанце на двенадцатое. Маршрут рейхсфюрера на эту неделю. Адрес и расположение охраны Каринхалле.

Остер взял конверт. Убрал во внутренний карман.

— Зачем вам это, Мюллер?

— Я полицейский, полковник. Я служу государству. Какому, мне безразлично, лишь бы оно стояло. Это падает. Я с падающим не падаю.

Повернулся и пошёл обратно. Спина прямая, шаг ровный, портфель в руке.

Остер стоял на дорожке. Конверт во внутреннем кармане. Три года он ждал момента, и момент принёс тот, от кого он ждал ареста. Гестапо. Конверт. Тринадцатого.

До тринадцатого — два дня.

Остер вернулся в здание. Нашёл комнату с телефоном — закрытую, для старших офицеров. Закрыл дверь. Набрал берлинский номер. Свой собственный кабинет на Тирпицуфер, где сидел дежурный.

— Лейтенант. Передайте генералу Беку: охотничий сезон открывается. Двенадцатого.

Глава 19

Заговор

На следующий вечер Остер положил трубку и посмотрел на часы. Девятнадцать часов двенадцать минут. До тринадцатого тридцать шесть часов. До двенадцатого семнадцать.

Семнадцать часов. Три года они говорили, планировали, спорили, писали письма про охотничий сезон и пили коньяк на квартире Бека, и каждый раз расходились, не решившись, потому что всегда находилась причина подождать: Чехословакия сдалась, Франция пала, Москва вот-вот падёт.