лишь бы он не останавливался. Он стонал от удовольствия, и я чувствовала, как этот стон приближает момент, когда я не сдержу крика наслаждения.

Я почувствовала, как моё тело задрожало. Как я не смогла сдержать крик, закрывая глаза от той самой точки наслаждения, за которой только темнота. Я всё ещё глотала воздух и всхлипывала.

Он возвышался на фоне кровати. В расстёгнутой рубахе, которую он сорвал и бросил на пол. Звякнула пряжка ремня от штанов, коснувшись моего живота. Он протащил ремень и бросил следом на пол.

Мой живот всё ещё вздрагивал, когда он расстёгнул пуговицы, плавно ложась сверху. Его дыхание коснулось моего уха. Пока рука гладила мои волосы.

— Я хочу видеть твоё лицо, твои губы в тот момент, когда ты становишься моей… — прошептал он, оставляя на моих пересохших губах короткий поцелуй. — Не бойся… Я сделаю это нежно…

Я задыхалась, чувствуя, как сердце колотится. Я чувствовала его… Всего…

На мгновенье я закрыла глаза, глотая воздух, чтобы он вырвался стоном из моей груди.

И тут я услышала его стон и почувствовала плавное движение, соединяющее нас.

Мир вокруг вспыхнул белым светом, растворяя стены башни, страхи и прошлое.

Боль была мгновенной, но тут же сменилась странным, всепоглощающим чувством целостности. И это было самым большим наслаждением, которое я могла почувствовать, словно магия метки ждала этого момента, этой секунды, чтобы разлиться по венам.

Метка на запястье пульсировала в унисон с его сердцем, которое билось где-то рядом, у самой моей груди. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая запах пепла и нероли, и поняла, что сопротивления больше нет.

— Ты — моё безумие, — выдохнул он мне в волосы, и его голос звучал как клятва. — Моё бесконечно сладкое безумие…

Я закрыла глаза, позволяя темноте желания поглотить нас.

— Я схожу с ума от твоего запаха, — слышала я шепот, чувствуя плавные глубокие движения. — От твоего вкуса… Ты знала, что ты такая сладкая, что от тебя невозможно оторваться… Если бы ты знала, какое наслаждение я сейчас испытываю…

Его поцелуй заглушил мой стон.

Он перевернул меня. Я чувствовала, как напрягаются его руки, прижимающие мои бёдра к своим. Как движения стали грубее… Он стонал, а я чувствовала, как моё тело задыхается от желания, принимая каждый его толчок, каждый его поцелуй. А шепот сводил меня с ума…

— Ещё… чуть… чуть, — простонала я, чувствуя, как мои руки сами сжимают простыню.

Я крепко зажмурилась и простонала так, что мне показалось, этот стон слышали все призраки дворца. Но мне было плевать… Я умирала… Умирала от наслаждения в его руках.

Я чувствовала, как он рычит. Его движения стали жёстче, яростней. Рука взяла меня за горло, сгребая мои длинные спутанные волосы, прилипшие к влажной коже.

Рык ярости, и он замер, медленно, с наслаждением выдыхая. Пальцы, которые держали моё горло, задрожали.

— Ты… ты… самое лучшее, что когда-либо случалось со мной, — послышался задыхающийся шепот.

С первым лучом рассвета, пробившимся сквозь тяжёлые бархатные портьеры, я почувствовала, как моё обессиленное тело замирает в его объятиях. Свет был холодным, безжалостным, он выхватывал из полумрака синяки на моей коже — следы его пальцев, его зубов, его права собственности. Но под этим холодным светом меня согревало другое. Жар, исходящий от его тела, был словно печь, в которой сгорали мои страхи.

— Сильно я замучил бедную девочку? — его голос был хриплым, низким, вибрирующим прямо у меня под ухом. В этом звуке не было раскаяния. Только тёмное, густое удовлетворение хищника, который насытился.

— Ты насытился? — прошептала я.

— Немного… — выдохнул он. — А ты?

Вместо ответа я лишь что-то мяукнула. Голос не слушался, сорванный ночными стонами.

Его тяжёлая рука легла поверх меня, прижимая к своей горячей груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — медленно, мощно, как удары молота. В такт ему пульсировала метка на запястье. Она не жгла, как раньше, а ныла, напоминая о том, что пути назад нет. Мы срослись. Кровь к крови. И это было так страшно и так… сладко.

— Ты причинила мне столько боли, а я не знаю, как без тебя жить, — прошептал он, и в его словах было больше угрозы, чем признания. — Я ненавижу тебя настолько, что готов вот так вот…

Он сжал меня так сильно, что рёбра затрещали под нагрузкой. Воздух вышел из лёгких рывком. Это было больно. Это было опасно. Но в этой боли было извращённое утешение. Я чувствовала его силу, его отчаяние, закованное в сталь мышц.

— …вжать в себя, чтобы ты стала частью меня, — послышался голос, и руки наконец отпустили меня, даруя право на вдох. Я жадно глотнула воздух, пахнущий им — пеплом, нероли и страстью.

— Я тоже ненавижу тебя, — прошептала я, укладываясь на его руку, чувствуя шершавую кожу предплечья. Слезы сами навернулись на глаза, но я не дала им воли.

— Так ненавижу, что…

Я коснулась пересохшими губами его кожи. Солёный вкус. Вкус ночи. Метка горела, тело всё ещё гудело от пережитого напряжения, а я медленно успокаивалась в его объятиях, как шторм утихает после бури.

— Скоро всё закончится, — послышался шепот, и его пальцы начали перебирать мои спутанные волосы. — Скоро тебе не придётся прятаться в башне от призраков…

— Мне нужен будет золотой медальон, — прошептала я, цепляясь за последнюю надежду. — Чтобы контролировать дар.

— Сколько угодно, — послышался шепот, а меня боднули носом в макушку. Жест был до неприличия нежным для человека, который вчера готов был убивать. Он и сейчас был готов меня убить в своей безумной страсти. — Золото, бриллианты, кровь… Всё, что пожелаешь.

И тут реальность ворвалась в нашу хрупкую идиллию.

Послышался стук в дверь. Резкий, требовательный. И голос стражи. Как только я услышала суровый окрик стражника, мне вдруг стало стыдно. До корней волос. Они стояли там, за дверью. Они слышали. Они знали, что император провёл ночь не один, что его крики сливались с моими. Я покраснела, чувствуя себя обнажённой не только физически, но и перед всем дворцом.

— Ваше величество! — послышался скрипучий голос сквозь дерево. — Но его императорское величество отдал чёткий приказ найти ритуал изгнания всех призраков из дворца! Он просил сообщить ему, как только ритуал будет найден! Мы его нашли!

—