боком плеча, влажно плюхнулось рядом, – Да ты порожняя. Кто ж тебя так?

Олюшка молчала, опустив голову набок и глядя во тьму.

Глава 10

Холодное склизкое коснулось запястья, потянуло на себя. Олюшка подняла глаза. Перед нею бесформенным кулём расположилась болотная сущь, растопырившись раздутой жабой, тяжело отдуваясь и пыхтя, как самовар. Из бесчисленных складок тела торчали водоросли и тина, веточки и камушки, шею украшало ожерелье из высохших жуков и грибов, нанизанных на тонкое коренье, круглую голову венчала диадема из гнилушек, слабо мерцающих во тьме ночи фосфоресцирующим зеленоватым светом.

– Много вас тут таких бродит, – раззявив щель рта, проквакала сущь, – Сколько лет прошло, а всё никак поганец не угомонится. Жрёть и жрёть.

– Кто жрёт? – вяло откликнулась Олюшка, в животе и без того мутило, а ароматы, исходящие от сущи, добавляли прелести.

– Да ентот, – та махнула пухлой рукой, со шлепком уронив её на брюхо, – Заложный покойничек. Земля-то его не принимает. Дак он голодный, вишь ли. Утроба горит. Жрать хочет. Вот и питается, чем перепадёт – то сестрица евойная кого приведёт, то сам поймает грибников каких.

Олюшка слушала, склонив голову набок.

– Ничего не помню… Только вот имя. Алёшенька. Алёша.

– Дык оно и понятно. Высосал он тебя всю. А тело-то и бросил, оно ему без надобности. Он ить мёртвый. И пища ему нужна тоже бестелесная. Душеньку он твою сожрал. Не ты одна тут такая горемыка бродишь, все они тут. Кто-то помер уже, кто-то тоже вот эдак бродит по топям да чащобам.

– И я буду?

– И ты.

– А если я не хочу?

– А что ты станешь делать? К людям тебе путь закрыт. Не найдёшь ты выхода из лесу. Хотя… Были тут такие, кто мало-помалу припоминал прошлую свою жизнь, так вот они выбирались… Да только всё одно, назад возвращались. Потому как нет им места среди живых. Не видят они вас.

– Почему не видят? Вот же я, – Олюшка растерянно развела руками.

– Тело без души, понимаешь, – сущь нахмурила складки на лбу, – Оно как бы ненастоящим становится. Слыхала я от порожних, что в зеркале они отражаются да в глади речной. Что кошки да собаки их чуют. Что могут они тенью упасть или ветерком пролететь. Ежели дымом ладанным их обкурить, то можно увидать. Да только нет от этого толку – прежним уже не сделаться вам.

– И что же мне теперь делать? – голос Олюшки задрожал, – Я ничего не помню. Кто я, как зовут меня, и что со мной приключилось…

– Может и вспомнишь со временем, – сущь вздохнула участливо, плюхнулась рядом, обдав женщину брызгами болотной жижи, – Да только начто это? Лучше не вспоминать. Так легче. Чтобы не маяться потом тоской горючей. Так-то оно можа и проще. Без души.

– А я хочу вспомнить! – решительно заявила Олюшка, смахнув с лица капли, – Мне домой надо. Там ждут меня. Не знаю кто. Но ждут. Я вспомню!

Сущь закряхтела, зачесала промеж гнилушек.

– Упрямая ты, вижу. Тебе к Логовихе надо. Она старая, мудрая, много чего ведает. Можа и пособит.

– Лого… кто?

– Логовиха. В логу живёт, потому и прозвали так. Имечко-то её настоящее никто уж и не знает, да она и сама, поди, не вспомнит.

– Чем же она мне поможет, коли собственное имя не знает?

– А на кой оно ей тут? – возразила глазастая коряга, – Логовиха – её настоящее имя. То, которое судьбой предназначено, а не людьми наречено.

– И у меня, стало быть, такое есть?

– У каждого такое есть. То, как тебя при крещении нарекли – это всё времянка. На одну жизнь. Когда ты на тот свет придёшь, напишут имечко твоё на челе, как пропуск. С ним ты войдёшь туда, но звать там тебя будут настоящим именем.

– А как мне узнать его?

– Сердце подскажет. Слушай его. Без души оно, конечно, сложно будет. Но ты старайся. Может и получится. Ежели его вспомнишь, то душа твоя откликнется на него. Услышит.

– Разве не сожрал её этот… упырь?

– Сожрать – сожрал. Чтобы силою напитаться. Да только не сгубил. Не могёт он душу сгубить. Ибо она вечна. И Творцом создана.

Олюшка задумалась. Мысли растекались вязкой патокой, никак не желая собираться воедино, слова болотихи звучали где-то далеко, за пеленой тумана, жутко хотелось спать.

– Э, да ты вовсе сомлела, пойдём.

– Куда?

– Поспишь покуда, а утром я тебя к Логовихе провожу, – сущь потянула женщину за собой.

– Эй, я не пойду с вами! Вы меня в топь заманите да и дело с концом.

– Сдалась ты мне, – обиженно засопела та, – Ей помочь хочешь, а она…

– Ну, не обижайтесь, простите, коли что не так сказала. Я уже и вообще ничегошеньки не понимаю. Кто друг, кто враг.

– Ладно уж, чего там, идём, – болотиха подвела женщину к поваленной коряге, ткнула в спину, – Полазь.

– Куда?

– Али не видишь? Вон, вход перед тобой.

Олюшка всмотрелась – и точно, под корягой зиял чёрным провалом лаз. Только такой узкий, что разве что на четвереньках и можно было пролезть в него.

– Иди, иди, там хатка моя, не хоромы, конечно, да уж чем богаты.

За спиной что-то заухало, свистнуло.

– Полазь скорее, дура, – зашипела болотиха и толкнула Олюшку в плечо.

Та повалилась навзничь. Над головой просвистели крылья, кто-то невидимый, большой коснулся её волос, больно дёрнул прядь. Сущь напирала сзади, давила своей тушей, и Олюшка сдалась под её натиском и страхом перед тем, кто пронзительно свистел там, в воздухе, кружа над ними, и, быстро перебирая ногами, поползла в нору. Кромешная тьма, хоть глаз выколи, и духота, как в бане, тут же засосали её в себя, словно густой кисель. Рядом, тяжело отдуваясь, растеклась сущь.

– Чуть было не попались, – пропыхтела она.

– Кому? – пытаясь усесться удобнее и вдохнуть, промямлила Олюшка.

– Стриге.

– Это кто ещё?

– Ты совсем что ли неграмотная?

– Ну, как сказать… Может и знала чего, да только теперь в голове пусто, – виноватым тоном ответила молодая женщина.

– Стрига, говорю тебе. Душа ведьмы. Покуда та спит, душа её по миру носится. Свою добычу ищет. Эта как раз за телами охотится. Так что ты для неё лакомый кусочек, – сущь осмотрела Олюшку, как кусок свинины и та боязливо отодвинулась.

Глаза болотихи теперь мерцали, как гнилушки на её голове.

– Да не бойся, мне ты не сдалась, – усмехнулась та, заметив страх женщины, – Я кореньями питаюсь, да рыбёшками. Ну разве что утопленничка могу пожевать, когда такое лакомство перепадёт. А таких, как ты, я не ем. А вот для стриги ты лакомство – молода, хороша, бёдра налитые, лицом румяна, грудями пышна, коса до пояса. Ведьма таких любит, время ведь и над нею властно, тоже стареет плутовка. А из вас она молодость сосёт. Сожрёт тебя, кровью твоей умоется, глядишь – и вновь расцвела, что алая зорька.

Олюшка вжалась в стену. Та была склизкая и ледяная. И отчего так зябко? Вроде бы лето на дворе.

– Спи, – промолвила болотиха, – Вон там в углу моя постель, ложись, а я нонеча у порога посплю, постерегу. Стрига сюда не сунется. Да кроме неё тут безобразников хватает.

Олюшка хотела было сказать, что она потерпит до утра, но не нашла на это сил, и ползком направилась в дальний угол. Нора оказалась неожиданно просторной, а «постель» в углу, собранная из мягкого мха, уютной и даже тёплой. Олюшка улеглась на бок, свернулась калачиком, и тут же провалилась в глубокий сон без сновидений под тихое бормотание болотихи.

Глава 11

Голова напоминала пустой чугунок – такая же тяжёлая и бестолковая. Олюшка долго лежала, пялясь в полумрак и пытаясь понять, где она находится. В носу щекотало, в воздухе кружились пылинки, пахло сыростью, залежалым тряпьём и грибами. Смутные видения проносились в мыслях – то ли обрывки приснившихся ночью снов, то ли