Я тянусь к нему, едва дотрагиваюсь до его пальцев, чтобы остановить, удержать хоть на мгновение. Но он уже отстраняется, жёстко, будто отсекая надежду на возвращение. Он не злится, а истощён. Он выдохся. И я понимаю, что мои слёзы — не то, что изменит его решение.

— Не делай этого, — хриплю я в последний раз. — Я всё равно не смогу забыть, кем мы были…

Димитрий закрывает глаза, сжимает губы, и я вижу — в его зрачках тоже есть влага, которой он не позволит пролиться. Он застывает на миг, потом обходит меня стороной, оставляя за собой лишь шумное, хриплое дыхание.

Он уходит в туннель. Спина напряжена, шаги тяжёлые, но уверенные. И когда он исчезает за поворотом, я опускаюсь на колени, чувствуя, как остатки воздуха вырываются из груди вместе с невысказанными молитвами, проклятиями, сожалениями.

Я поднимаю взгляд на Каэля, на Тэрина. Они смотрят на меня по-разному, но оба — в молчании, которое тяжелеет вокруг, как свинцовый купол.

Я знаю, что часть своей прошлой жизни. Но теряя это, я вдруг понимаю — моя человечность не умерла. Она пульсирует в каждой слезе, в каждой вспышке чувств, в каждом шепоте имени Димитрия, который несмотря ни на что бы мне другом.

И предал меня.

И все-таки я всё ещё могу чувствовать до боли, до истерзанного дыхания.

И в этом, как ни странно, кроется спасение для меня. Моя человечность жива, даже если всё остальное рушится — я остаюсь человеком, которым, может, гордились бы мои покойные родители. Как же я на это надеюсь…

Мы остаёмся в этом обвалившемся коридоре на несколько тягучих мгновений, которые кажется, распластались на целую вечность.

Я стою на коленях, тяжело дышу, и слышу, как откликаются только собственные рыдания, гулко отдаваясь в туннеле.

Где-то за поворотом уходит Димитрий — тот, кого я называла другом, кто спасал меня и кого я пыталась спасти. Этот уход кажется надрывным, как будто из меня вырывают очередную ниточку памяти о человеческом прошлом.

Сквозь пелену слёз я поднимаю взгляд: Каэль и Тэрин остаются поодаль, не говоря ни слова. Они не умеют утешать плачущих женщин, да и я бы не приняла жалость к себе, даже когда была еще обычным человеком, я ненавидела жалость.

В каждом их движении и взгляде — слишком много сдержанной силы, но если в Каэле по отношению ко мне чувствуется явная тревога, даже попытка сострадания, то Тэрин замирает, словно отстранённый от всего.

Я не могу определить, что он чувствует, но ощущаю холод, исходящий от него, как от осколка льда.

Но я все равно чувствую его взгляд из-под шлема. Он неизменно обращен на меня, и это выдает чувства Тэрина больше, чем ему бы, наверное, хотелось…

Он все еще чувствует эмоции. И я все еще его волную.

Глава 48

Я встаю, опираясь на дрожащие руки, вытираю слёзы тыльной стороной ладони.

В груди по-прежнему бьётся гулкая пустота, которая приходит, когда теряешь ту самую ниточку, связывавшую с прошлой жизнью.

У меня этих нитей и так почти не осталось, особенно тех, что связывали бы меня с жизнью до высадки иных. С родителями…

— Мы не можем оставаться здесь, — негромко говорит Каэль, и его голос звучит глухо в сыром воздухе туннеля. — Новый отряд уже на подходе. Димитрий дает нам время. Повезет, если выиграем минут пять.

— Это бессмысленная жертва, которой можно было избежать.

— Это его выбор, — Тэрин произносит тихо, и в голосе нет тепла, нет жалости — только сдержанная констатация факта. — Он обычный человек, ему легче уходить, чем сражаться.

Я стискиваю зубы, чувствую, как остатки слёз жгут веки, но уже не вырываются наружу. Гнев смешивается с сожалением и тихим отчаянием. Мне хочется броситься следом за Димитрием и убедить его не делать безумств, но я знаю: он уже принял решение.

Тем более, что он все еще опасен для моей жизни — Димитрий боится меня. Нельзя быть верным тому, кого отчаянно страшишься. Он сломлен, а я — нет.

И то, что я только что назвала его другом — не значит, что смогу его спасти от себя самого.

— Как бы ни было, — шепчу я, — он всё равно часть моего прошлого. И я не хочу потерять больше, чем уже потеряла, если перейду грань, то за ней может оказаться все, что угодно.

Тишина обрушивается на нас. Тэрин отводит взгляд в сторону, и в этом жесте я считываю холодное отстранение и еще кое-что… странное, едва проступающее чувство, которое сложно определить.

Его плечи чуть вздрагивают, будто он старается не вдыхать тяжесть моего горя.

Каэль, напротив, смотрит на меня, готовый, кажется, подойти и поддержать, но, вероятно, боится вторгнуться в моё личное пространство.

Мы двигаемся дальше втроем.

Под ногами дрожит земля, будто в ней зреет нечто большее, чем просто усталость цивилизации. В стенах различаю глухой ритм — то ли стук собственных сердцебиений, то ли эхо грядущей войны.

Тэрин идёт рядом, холодный, молчаливый, но не оставляющий меня. Каэль впереди, измождённый, со следами старых ран, которые сказываются на каждом движении.

Я иду между ними — мост между двумя мирами, двумя душами, двумя историческими ошибками.

Внутри меня зреет уверенность: если мы не найдём способ объединить наши расы, мы исчезнем.

Все.

Бездушные иные уничтожат и без того дотлевающие человеческие поселения как носителей «эмоционального вируса», а люди никогда не смогут победить пришельцев.

Мы выбираемся на поверхность в тот самый момент, когда от неба отслаивается тревожный гул.

На горизонте сгущаются тучи, хотя я и знаю, что это не просто погода: это силуэты дронов, которые движутся быстро и жёстко, словно рой насекомых, слетевшихся на жертву.

В воздухе пахнет железом и чем-то жгучим, почти озоновым, а ветер приносит с собой вибрации выстрелов и запах крови.

Невозможно спутать эти звуки ни с чем: иные начинают зачистку. И не где-нибудь, а прямо над стенами того самого поселения, что было мне домом.

— Посмотри туда, — произносит Каэль с надрывом в голосе, указывая на всполохи белёсого огня, рвущегося где-то у укреплённых ворот. — Они уже пробивают оборону.

Тэрин стоит слева, оглядывается, пытается понять, сколько аппаратов задействовано. Его движения холодные, сосредоточенные, как будто он считает, просчитывает силу противника.

Но я чувствую, что за этим спокойствием скрывается то самое напряжение, что переполняет нас всех. Ему небезразлична судьба этих людей.

— Их дроны на удалённом управлении, — шёпотом говорит он, не отводя взгляда от