и впрямь могут ополчиться другие вожди, которые давно жаждут его крови, давно хотят утихомирить Морского Волка.

Желательно — навсегда.

И Рагнар мог скрежетать зубами и сжимать кулаки, но в душе он признавал правоту отца. Ему нужна Сигрид, нужно её слово против брата. Он обвинит Фроди, он выступит против него, рыжей воительнице довольно будет лишь подтвердить, что всё так и было, что её брат сговорился с данами и пытался убить Рагнара.

— Отпусти её, — поглядывая на сына, чьи мучения были видны по лицу, посоветовал Харальд. — Отпусти и не трогай. Сделай так, чтобы она сама пришла к тебе.

Рагнар мрачно покосился на отца и повёл плечами. Он прикажет открыть засов на двери хижины, и девчонка упорхнёт из неё в тот же миг. И хорошо, если сбежит. А если сцепится с кем-нибудь? Заденет своим дерзким длинным языком кого-то из его ярлов? И ему придётся по-настоящему её наказать?

Рагнар знал это упрямство, знал этот огонёк безумия в глазах Сигрид, потому что видел его в собственных, когда вглядывался в своё отражение в гладкой воде. И потому он также знал, что никакая боль её не проймёт. Достаточно было вспомнить, как она дерзила ему, когда проиграла ту стычку во фьорде. Или как смотрела, когда Фроди привёз её в Вестфольд и отдал Рагнару. Губы были уже разбиты, на скуле проступил огромный синяк, но рыжей девке было плевать, что её могут ударить вновь.

Она просто не боялась. И добиваться чего-то от неё силой было без толку.

И Рагнар знал это и без советов отца. Только вот он никогда не признается, что её горящие непокорством глаза будили в нём что-то... звериное. Буйное. Тёмное.

Обычно это просыпалось в нём во время сражений, и тогда он без устали разил врагов мечом, первым прыгал на вражеский драккар, не боялся ни смерти, ни боли, ни ледяной воды. И тогда он упивался схваткой, и брызги крови разлетались вокруг, и к нему боялись подходить даже свои, что уж говорить про чужих.

Но схватка заканчивалась, и зверь — так Рагнар называл его — исчезал. Уходил, довольно и сыто урча. До следующего раза.

И вот он смотрел на Сигрид, как она насмешливо кривила губы, как не опускала взгляда, как сдувала с лица непокорные рыжие пряди, как смела гневно сверкать на него своими глазищами, и слышал низкое, утробное рычание просыпавшегося зверя.

Который требовал только одного: подчинить, покорить, сломить.

А Рагнар не привык идти на поводу у зверя нигде, кроме сражений. И не собирался изменять своим привычкам из-за какой-то рыжей воительницы.

— У меня ещё остаются пленённые даны, — глухо сказал он. — И их драккар. Тинг вождей не может зависеть лишь от слов одной... девки.

Назвать Сигрид рабыней у него не повернулся язык.

— Их главарь сказал, что носит копьё за Сигурдом Жестоким. И пригрозил, что тот уничтожит меня, отправит кормить рыб на дне, — добавил Рагнар.

По лицу Харальда пробежала гримаса, пусть он и слышал это не в первый раз. Его сын мог быть конунгом в своём праве, но для него по-прежнему оставался сыном.

— Асгер говорил при Хаконе и при других. Уверен, не постесняется повторить и на тинге вождей.

— И против данов тебе это поможет. Но не против Фроди. И не против предателей в твоём собственном хирде. Кто-то ведь выдал ему твои планы.

— Это так, — Рагнар вздохнул и, уперевшись ладонями в бёдра, резко взвился на ноги. — Уже поздно, отец. Идём отдыхать.

Харальд, всё ещё сидя на скамье, посмотрел на сына.

— Ты так и не вспомнил её, да? Рыжую Сигрид. Тогда вы были совсем детьми.

— О чём ты? — нахмурившись, Рагнар подался вперёд и впился в Харальда вопросительным взглядом.

— О том, как ты её спас, — и отец довольно хмыкнул.

Неудивительно, что Рагнар забыл. Отец сказал верно: тогда они были совсем ещё детьми. Ему едва исполнилось восемь.

Они возвращались из родных земель матушки, гостили у её младшего брата, который в ту зиму стал князем. Шли на нескольких драккарах и ладьях, и когда они проплывали по узкой заводи далеко от Вестфольда, Рагнар услышал тихий писк. Дело было ранним утром, стоял густой туман, и на кораблях почти все спали. А он проснулся, и сам не ведал, отчего. Словно что-то ударило его, заставило вскочить и подойти к борту.

Писк был настолько тихим, что сперва Рагнар помыслил, с ним играют злые духи. Но звук повторился, жалобный и упорный, и он пошёл к кормчему. Ему не поверили, и от него отмахнулись. Сын конунга или нет, для них он был сопливый мальчишка с выдумками. Тогда Рагнар сунулся к отцу, и конунг Харальд, хмурясь, всё же подошёл к борту и прислушался.

К облегчению мальчишки он уловил скулёж. Но нахмурился, решив, что это или ловушка, или и впрямь недобрые причуды божества. Откуда бы посреди сырости и тумана взяться плачу? Заводь была Харальду хорошо знакома, он знал каждую протоку, каждую ветку на берегу. Выругавшись про себя, конунг велел гребцам сесть на вёсла.

Рагнар прирос к палубе, глядя на отца во все глаза. Он мыслил, тот велит плыть на звук, а конунг приказал отплыть как можно дальше.

— А если там зверь? Или человек? — Рагнар вцепился ему в руку.

— Откуда бы здесь взяться зверю и человеку? — Харальд покачал головой.

— Не узнаем, коли не поглядим! — горячо произнёс мальчишка.

Конунг, заметив дикий огонёк в глазах сына, строго велел.

— И думать не смей. Выдеру.

Он отошёл к кормчему на другой край палубы, когда за его спиной раздался всплеск. Это Рагнар, раздевшись до полотняных порток и рубахи, бросился с борта в ледяную воду и поплыл в сторону, откуда доносился звук.

Догнать и затащить его обратно было нетрудно. Любой воин справился бы за два гребка, но Харальд решил проучить непослушного сына и не стал приказывать нагонять мальчишку. Вместо этого он велел повернуть драккар и отправиться следом за Рагнаром, что барахтался в воде.

Но вскоре удивились все и даже конунг, ведь впереди показался островок, невесть откуда взявшийся в заводи. А на том жалком клочке земли отчаянно дрожала и ревела чумазая, мокрая до нитки замарашка-девчонка.

Пока плыл к островку, Рагнар продрог и вскоре жестоко заболел, свалившись с жаром на месяц. Тогда Харальд впервые испугался за сына так, как не боялся в битве. И потому даже наказывать его не стал. Пусть и ослушался.

От своей нечаянной находки у Рагнара остались только смутные воспоминания, он не запомнил